11ыми отворотами и суконными застежками. Черты, костюм, темные волосы - все это придавало столько изящества и грации его личности, стоявшей на пределе ушедшей юности и богато развертывающейся возмужалости, что и не увлекающемуся человеку нельзя было остаться равнодушным к нему. Я же всегда уважа.-r красоту и считал ее талантом, силой. - Мельком видел я его тогда и только увез с собой во Владимир благородный образ и основанную на нем веру в него как в будущего близкого человека. Предчувствие мое не обмануло меня. Через два года; когда 5I побывал в Петербурге и, второй раз сосланпый, возвратился на житье в Москву, мы сблизились тесно н глубоко. Грановский был одарен удивительным тш<.то1,t сердца. У него все было так далеко от неуверенной в себе раздражительности, от притязаний, так чисто, так открыто, что с ним было необыкновенпо легко. Он не теснил дружбой, а любил сильно, без ревнивой требовательности и без равнодушного «все равно». Я не помню, чтоб Грановский когда-нибудь дотрону.пся грубо или неловко до тех «волосяных», нежных, бегущих света и шума сторон, которые есть у всякого человека, жившего в самом деле. От этого с ним было не страшно говорить о тех вещах, о которых трудно говорится с самыми близкими людьми, к которым имеешь no.1rroe доверие, но у которых строй некоторых, едва слышных струн не no одному камертону. В его любящей, покоrшой и сшrсходительной душе исчезали угловатые распри и смягчалсп крик себялюбивой обидчивости. Он был между нами звсноl\r соединения многого и многих и часто примирял в симпатии к себе целые круги, враждовавшие между собой, и друзей, готовых разойтиться. ГрановG:кий и Белинский, в-овсе не похожие друг на друга, принадлежали к cal\IЫM светлым и замечательным личностям нашего круга. К концу тяжелой эпохи, из которой России выходит теперь, когда все было прибито к земле, одпа официальная низость громко говорила, литература была приостановлена и вместо пауки преподавали теорию рабства, ценсура качала головой, читая притчи Христа, и выма120
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==