ные возвращения к одним и тем же наболевшим предметам миновали; а потрясенная вера в нашу непогрешительность придавала больше серьезный и истинный характер нашей жизни. Моя статья «По поводу одной драмы» была заключительным словом прожитой болезни*. С внешней стороны теснил только полицейский надзор; не могу сказать, чтоб он был очень докучлив, 110 неприятное чувство дамокловой трости, занесенной рукой квартального, очень противно. Новые друзья приняли нас горячо, гораздо лучше, чем два года тому назад. В их главе стоял Грановский - ему принадлежит главное место этого пятилетия. Огарев был почти все время в чужих краях. Грановский заменял его нам, и лучшими минутами того времени мы обязаны ему. Великая сила любви лежала в этой личности. Со многими я был согласн,ее в мнениях, но с ним я был ближе - там где-то, в глубине души. Грановский и все мы были сильно заняты, все работали и трудились, кто -- занимая кафедры в университете, кто - участвуя в обозрениях и журналах, кто - изучая русскую историю; к этому времени относятся начала всего сделанного потом. Мы были уж очень не дети; в 1842 году мне стукнуло тридцать лет; мы слишком хорошо знали, куда нас вела наша деятельность, но шли. Не опрометчиво, но обдуманно продолжали мы наш путь с тем успокоенным, ровным шагом, к которому приучил нас опыт и семейная жизнь. Это не значило, что мы состарелись, нет, мы были в то же время юны, и оттого одни, выходя на университетскую кафедру, другие, печатая статьи или издавая газету, каждый день подвергались аресту, отставке, ссылке. Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не встречал потом нигде, ни на высших вершинах политического мира, ни на последних маковках литературного и артистического. А я много ездил, везде жил и со всеми жил; революцией меня прибило к тем краям развития, далее которых ничего нет, и я по совести должен повторить то же самое. 110
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==