одно лицо, прошло через него, им становится всеобщее дорого, им изящное красиво, постороннее и тут не бьет: они даны друг другу, кругом хоть трава не расти! А она растет себе с крапивой и репейником и рано или поздно начинает жечь и цепляться. Мы знали, что Владимира с собой не увезем, а все же думали, что май еще не прошел. Мне казалось даже, что, возвращаясь в Москву, я снова возвращаюсь в университетский период. Вся обстановка поддерживала меня в этом. Тот же дом, та же мебель,- вот комната, где, запершись с Огаревым, мы конспирировали в двух шагах от Сенатора и моего отца,- да вот и он сам, мой отец, сосгаревшшu1ся и сгорбившийся, но так же готовый меня журить за то, что поздно воротился домой. «Ктото завтра читает лекции? когда репетиция? из университета зайду к Огареву» ... Это 1833 год! Огарев в самом деле был налицо. Ему был разрешен въезд в Москву за несколько месяцев прежде меня *. Дом его снова сделался средоточием, в котором встречались· старые и новые друзья. И, несмотря на то, что прежнего единства не было, все симпатично окружало его. Огарев, как мы уже имели случай заметить, был одарен особой магнитносты-о, женственной способностью притяжения. Без всякой видимой причины к таким людям льнут, пристают другие; они согревают, связуют, успокоивают их, они - открытый стол, за который са· дится каждый, возобновляет силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и идет прочь - другом. Знакомые поглощали у него много времени, он страдал от этого иногда, но дверей своих не запирал, а встречал каждого кроткой улыбкой. Многие находили в этом большую слабость; да, время уходило, терялось, но приобреталась любовь не только близких людей, но :Посторонних, слабых; ведь и это стоит чтения и других занятий! Я никогда толком не мог понять, как это обвиняю, людей вроде Огарева в праздности. Точка зрения фабрик и рабочих домов вряд ли идет сюда. Помню я, что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом за рейнвейном *, он становился мрачнее и -мрачнее и 6
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==