·корность *, д.пя дюжины лакеев, которых он не считал людьми! И сколько сил, терпения было употреблено на э_то, с1<олько настойчивости, и как удивительно верно была доиграна роль, несмотря ни на лета, ни на болезни. Действительно, душа человеческая - потемки. Впоследствии я видел, когда меня арестовали. и потом, когда отправляли в ссылку, что сердае старика было больше открыто любви и даже нежн~сти, нежели я думал. Я никогда не поблагодарил его за это, не зная, как бы он принял мою благодарность. Разумеется, он не был счастлив: всегда настороже, всем недовольный, он видел с стесненным сердаем неприязненные чувства, вызяанные им у всех домашних; он видел, как улыбка пропадала с лиuа. как останавливалась ре11ь, когда он входил; он говорил об этом с l!асмешкой, с досадой, но не делал ни одной уступки и шел с величайшей настойчивостью своей дорогой. Насмешка, ирония холодная, язвительная и полная презрения - было орудие, которым он владел артистически, он его равно употреблял против нас и протнв слуг. В первую юность многое можно скорее вынести, нежели шпынянье, и я в самом деле до тюрьмы удалялся ат моего отца и вел против него маленькую войну, соединяясь с с.:1угами и служанками. Ко всему остальному он уверил себя, что он опасно болен, и беспрестанно лечился; сверх домового лекаря, к нему езди.,1и два или три доктора, и он делал по крайней мере три консилиума в год. Гости, видя постоянно неприязненный: вид его и слушая одни жалобы на здоровье, которое далеко не было так дурно, редели. Он сердился за это, но ни одного человека не упрекнул, не пригласил. Страшная скука парила в доl<'!е, особенно в бесконечные зимние вечера - две лампы освещали целую анфиладу комнат; сгорбившись и заложив руки на спину, я суконных или поярковых сапогах (вроде валенок), в бархатной шапочке и в тулупе избелых мерлушек ходил старик взад и вперед, не говоря ни слова, в сопровождении двух-трех коричневых собак. Вместе с меланхолией росла у него бережливость, обращенная на ничтожные предметы. Своим именьем 89
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==