- Ну, полноте, полноте,- говорил я, смеясь, старушке,- и насморку не будет, и чаю я не хочу, а вы мне украдьте сливок получше, с самого верху. - В самом деле, уж какой вы, на вас и сердиться нельзя ... лакомство какое! сливки-то я уже и без ва• шего спроса приготовила. А вот зарница ... хорошо! это к хлебу зарит. И я, подпрыгивая и посвистывая, отправлялся домой. После 1832 года мы не ездили больше в Васи.1ьевское. В продолжение моей ссылки мой отец продал его*. В 1843 году мы жили в другой подмосковной*, в Звенигородском уезде, верст двадцать от Васильевского. К:ак же было не съездить на старое пепелище. И вот мы опять едем тем же проселком; открывается знакомый бор и гора, покрытая орешником, а тут и брод через реку, этот брод, приводивший меня двадцать лет тому назад в восторг,- вода брызжет, мелкие камни хрустят, кучера кричат, лошади упираются ... ну вот и село, и дом священника, где он сиживал на лавочке в буром подряснике, пр·остодушный, добрый, рыжеватый, вечно в поту, всегда что-нибудь прикусывавший и постоянно одержимый икотой; вот и канцелярия, где земский Василий Епифанов, никогда не бывавший трезвым, писал свои отчеты, скорчившись над бумагой и держа перо у самого конца, круто подогнувши третий палец под него. Священник умер, Василий Епифанов пишет отчеты и напивается в другой деревне.. Мы остановились у старостихи, муж ее был на поле. Что-то чужое прошло тут в эти десять лет; вместо нашего дома на горе стоял другой, около него был разбит новый сад. Возвращаясь мимо церкви и кладбища, мы встретили какое-то уродливое существо, тащившееся почти на четвереньках; оно мне показывало что-то; я подошел_- это была горбатая и разбитая параличом полуюродивая старуха, жившая подаянием и работавшая в огороде прежнего священника; ей было тогда уже лет около семидесяти, и ее-то именно смерть и обошла. Она узнала меня, п"1акала, качала головой и приговаривала: «Ох, уже и ты-то как состарился, я по поступи тебя только узнала, а я - уж, я-то,- о-о-ох - и не говори!» 75
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==