93 года, а всего более Мара*, с тем же большим ртом, с тою же резкой чертой пренебрежения на губах и с тем же грустно и озлобленно печальным выражением; к этому с~'1едует прибавить очки, шляпу с широкими полями, чрезвычайную раздражительность, громкий го.пос, непривычку себя сдерживать и способность, по мере негодования, поднимать брови псе выше и выше. К<етчер> был похож на Jlаравинье в превосходном романе Ж. Санд «Орас», с примесью чего-то патфайндерского *, робинзоновского и еще чего-то чисто московского. Открытая, благородная натура с детства поставила его в прямую ссору с окружающим миром; он не скрывал это враждебное отношение и привык к нему. Несколькими годами старше нас, он беспрерывно бранился с нами и был всем недоволен, делал выговоры, ссорился и покрывал все это добродушис-м ребенка. Слова его были грубы, но чувства нежны, и мы бездну прощали ему. Представьте же именно его, этого последнего могнкана, с лицом Мара, «друга народа», отправляющегося увещевать моего отца. Много раз потом я заставлял К<етчера> пересказывать их свидание, моего воображения недоставало, чтоб представить все оригинальное этого дипломатического вмешательства. Оно пришлось так невзначай, что старик не нашелся сначала, стал объяснять все глубокие соображения, почему он проп1в моего брака, и потом уже, спохватившись, переменил тон и спросил К<етчсра>, с какой он стати пришел к нему говорить о деле, до него вовсе не касающемся. Разговор принял характер желчевой. Дипломат,. видя, что дело становится хуже, попробовал пугнуть старика моим здоровьем; но это уже было поздно, и свидание окончилось, как следовало ожидать, рядом язвительных колкостей со стороны моего отца и грубых выражений со стороны К<етчера>. К<етчср > писал мне: «От старика ничего не жди». Этого-то и надо было. Но что было делать, как начать? Пока я обдумывал по десяти разных проектов в день и не решался, который предпочесть, брат мой собрался ехать в Москву. Это было 1 марта 1838 года. 360
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==