на другой край России. Она была в отчаянии, огорчена, оскорблена; с искренним и глубоким участием смотрел я, как горе разъедало ее; не смея заикнуться о причине, я старался рассеять ее, утешить, носил романы, сам их читал вслух, рассказывал целые повести и иногда не приготовлялся вовсе к университетским лекциям, чтоб подольше посидеть с огорченной девушкой. Мало-помалу слезы ее становились реже, уль1бка светилась по временам из-за них; отчаянье ее превращалось в томную грусть; скоро ей сделалось страшно за прошедшее, она боролась с собой и отстаивала его против настоящего из сердечного point d'honneur'a 1 , как воин отстаивает знамя, понимая, что сражение потеряно. Я видел эти последние облака, едва задержанные у небосклона, и, сам увлеченный и с бьющимся сердцем - тихо-тихо вынимал из ее рук знамя, а когда она перестаJiа его удерживать - я был влюблен .. Мы верили в нашу любовь. Она мне писала стихи, я писал ей в прозе целые диссертации, а потом мы вместе мечтали о будущем, о ссылке, о I<азематах, она была на все готова. Внешняя сторона жизни никогда не рисовалась светлой в наших фантазиях, обреченные на бой с чудовищною силою, успех нам казался почти невозможным. «Будь моей Гаетаной»,- говорил я ей, читая «Изувеченного» Сантина, и воображал, как она проводит меня в сибирские рудники. «Изувеченный» - это тот поэт, который написал пасквиль на Сикста V и выдал себя, когда папа дал слово не казнить виновного смертью. Сикст V велел ему отрубить руки и язык. Образ несчастного страдальца, задыхающегося от собственной полноты мыслей, которые теснятся в его голове, не находя выхода, не мог не нравиться нам тогда.· Грустный и истомленный взгляд страдальца успокаивался только .и останавливался с благодарностью и остатком веселья на девушке, которая любила его прежде и не изменида ему в несчастии, ее-то звали Гаетаной. Этот первый опыт любви прошел скоро, но он был совершенно искренен. _Может, даже эта любовь должна 1 собственного понятия. о чести ( фран.ц.). 330
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==