печальный, траурный отблеск. Она вместе с словами диакона и с отсутствием всякого развлечения удаляла молодую девушку от мира, от людей. Третье лицо, живое, веселое, молодое и с тем вместе сочувствовавшее всему мечтательному и романтическому, было очень на месте; оно стягивало ~ra землю, на действительную, истинную почву. Сначала ученица приняла несколько наружных форм Эмилии; улыбка чаще стала показываться, разговор становился живее, но через год времени натуры двух девушек заняли места по удельному весу. Рассеянная, милая Эмилия склонилась перед сильным существом· и совершенно подчинилась ученице, видела ее глазами, думала ее мыслями, жила ее улыбкой, ее дружбой. Перед окончанием курса я стал чаще ходить в до·м княгини. Молодая девушка, казалось, радовалась, когда я приходил, иногда вспыхивал огонь на щеках, речь оживлялась, но тотчас потом она входила в свой обыкновенный, задумчивый покой, напомиr-iая холодную красоту изваянья или «деву чужбины» Шиллера *, останавливавшую всяr<ую близость. . Это не было ни отчуждение, ни холодность, а внутренняя работа - чужая другим, она еще себе_ была чужою и больше предчувствовала, нежели знала, что в ней. В ее прекрасных чертах было что-то недоконченное, невысказавшееся, им недоставало одной искры, одного удара резцом, который должен был решить, назначено ли ей истомиться, завянуть на песчаной почве, не зная ни себя, ни жизни, или отразить зарево страсти, обняться ею и жить,- может, страдать, даже на:верное страдать, но много жить. Печать жизни, выступившей на полудетском лице ее, я первый увидел накануне долгой разлуки. Памя~ен мне этот взгляд, иначе освещенный, и все черты, вдруг изменившие значенье, будто проникнутые иною мыслию, ин.ым огнем ... будто тайна разгадана и внутренний туман рассеян. Это было в тюрьме*. Десять раз прощались мы, и все еще. не хотелось расстат_ься; наконец, моя ма1'ь, приезжавшая с Na3-28
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==