камергеры в Москве, где нет двора. Не зная законов и русского судопроизводства, он попал в сенат, сделался членом опекунского совета, начальником Марьинской больницы, начальником Александринского института и все исполнял с рвением, которое вряд было ли нужно, с строптивостью, которая вредила, с честностью, которую никто не замечал. Он никогда не бывал дома. Он заезжал в день две четверки здорювых лошадей: одну утром, одну после обеда. Сверх сената, который он никогда не забывал, опекунского с~вета, в котором бывал два раза в неделю, сверх больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и ездил раза три в неделю в Английский клуб. Скучать ему было некогда, он всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко катилась на рессорах по миру оберток и переплетов. Зато он до семидесяти пяти лет был здоров, как молодой человек, являлся на всех больших балах и обедах, на всех торжественных собраниях и годовых актах - все равно каких: агрономических или медицинских, страх~вого от огня общества или общества естествоиспытателей ... да, сверх того, зато же, может, сохранил до старости долю человеческого сердца и некоторую тепл6ту. Нельзя ничего себе представить больше противуположного вечн0 движущемуся, сангвиническому Сенатору, иногда заезжавшему домой, как моего отца, почти никогда не выхедившего со двора, ненавидевшего весь официальный мир - вечно капризного и недовольного. У нас было тоже восемь лошадей (прескверных), но наша конюшня была вроде богоугодного заведения для кляч; мой отец их держал отчасти для порядка и отчасти для т0го, чтоб два кучера и два форейтора имели какое-нибудь занятие, сверх хождения за «Московскими ведомостями» и петушиных боев, которые они завели с успехом между каретным сараем и соседним двором. Отец мой почти совсем не служил; воспитанный французским гувернером в доме набожной и благочестивой тетки, он лет шестнадцати поступил в Измайлов:. 29
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==