тронут понятливостью ученицы и умел трогать ее самое до слез. Этого княгиня не могла понять, журила ребенка за плаксивость и была очень недовольна, что диакон расстраивает нервы: «Уж это слишком как-то эдак, совсем не по-детски!» А между тем слова старика открывали перед молодым существом иной мир, иначе симпатичный, нежели тот, в котором сама религия делалась чем-то кухонным, сводилась на соблюдение постов да на хождение ночью в церковь, где изуверство, развитое страхом, шло рядом с обманом, где все было ограничено, поддельно, условно и жало душу своей узкостью. Диакон дал ученице в руки евангелие - и она долго не выпускала его из рук. Евангелие была первая книга, которую она читала и перечитывала с своей единственной подругой Сашей *, племянницей няни, молодой горничной княгини. Я Сашу потом знал очень хорошо. Где и как умела она развиться, родившись между кучерской и кухней, не выходя из девичьей, я никогда не мог понять, но развита была она необыкновенно. Это была одна из тех неповинных жертв, которые гибнут незаметно и чаще, чем мы думаем, в людских, раздавленные крепостным состоянием. Они гибнут не только без всякого вознаграждения, сострадания, без светлого дня, без радостного воспоминания, но не зная, не подозревая сами, что в них гибнет и сколько в них умирает. Барыня с досадой скажет: «Только начала было девчонка приучаться к службе, как вдруг слегла и умерла ...» Ключница семидесяти лет проворчит: «Какие нынче слуги; хуже всякой барышни», и отправится на кутью и поминки. Мать поплачет, поплачет и начнет попиваты тем дело и кончено. И мы идем: возле, торопясь и не видя этих страшных повестей, сооершающихся под нашими ногами, отделываясь важным недосугом, несколькими рублями и ласковым словом. А тут вдруг, изумленные, слышим страшный стон, которым дает о себе весть на веки веков сломившаяся душа, и, как спросонья, спрашиваем, откуда взялась эта душа, эта сила? Княгиня убила свою горничную - разумеется, нехотя и бессознательно,- она ее замучила по мелочи, 21* 323
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==