-До 1834 я все еще не умел оценить это богатое существование, развертывавшееся возле меня, несмотря на то, что девять лет прошло с тех пор, как княгиня представляла ее моему отцу в длинном шерстяном платье. Объяснить это нетрудно. Она была дика - я рассеян; мне было жаль дитя, которое все так печально и одиноко сидело у окна, но мы видались очень не часто. Редко, и всякий раз поневоле, ездил я к княгине; еще реже привозила ее княгиня к нам. Визиты княгини производили к тому же почти всегда неприятные впечатления, она. обыкновенно ссорилась из-за пустяков с моим отцом, и, не видавшись месяца два, они говорили друг другу_ колкости, прикрывая их нежными оборотами, в том роде, как леде_нцом покрывают противные лекарства. «Голубчик мой»,- говорила княгиня,- «Голубушка моя»,- отвечал мой отец, и ссора шла своим порядком. Мы всегда радовались, когда княгиня уезжала. Сверх того, не надобно забывать, что я тогда был совершенно увлечен политическими мечтами, науками, жил университетом и товариществом. Но челt жила она, сверх своей грусти, в продолжение этих темных, длинных девяти годов, окружею-щя г.пупыми ханжами, надменными родственниками, скучными иеромонахами, толстыми попадьями, лицемерно nокровительствуемая компаньонкой и не выпускаемая из дома далее печального двора, поросшего травою, и маленького палисадни1<а за домом? Из приведенных строк уже видно, что княгиня не особенно изубытчивалась на воспитание ребенка, взятого ею. Нравственностью занималась она сама; эт9 преподавание состояло из наружной выправки и из привития целой системы лицемерия. Ребенок должен был быть с утра зашнурован, причесан, навытяжке; это можно бы было допустить в ту меру, в которую оно не вредно здоровью; но княгиня шнуровала вместе с талией и душу, подавляя всякое откровенное, чистосердечное чувство, она требовала улыбку и веселый вид, когда ребенку было грустно, ласковое слово, когда ему хотелось плакать, вид участия к предметам безразличным, словом - постоянной лжи. 21 .4. И. Герцен, т. 4 321
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==