Одно существо поняло положение сироты; за ней была приставлена старушка няня, она одна просто и наивно любила ребенка. Часто вечером, раздевая ее, она спрашивала: «Да что же это вы, моя барышня, такие печальные?» Девочка бросалась к ней на шею и горько плакала, и старушка, заливаясь слезами и качая головой, уходила с подсвечником в руке. Так шли годы. Она не жаловалась, она не роптала, она только лет двенадцати хотела умереть. «Мне все казалось,- писала она,- что я попала ошибкой в эту ·жизнь и что скоро ворочусь домой - но где же был мой дом? .. уезжая из Петербурга, я видела большой сугроб снега на могиле моего отца; моя мать, оставляя меня в Москве, скрылась на широкой, бесконечной дороге ... я горячо плакала и молила бога взять меня скорей домой» *. «... Мое ребячество было самое печальное, горькое, сколько слез пролито, невидимых никем, сколько раз, бывало, ночью, не понимая еще, что такое молитва, я вставала украдкой (не смея и молиться не в назначенное время) и просила бога, чтоб меня кто-нибудь любил, ласкал. У меня не было той забавы или игрушки, которая бы заняла меня и утешила, потому что ежели и давали что-нибудь, то с упреком и с непременным прибавлением: «Ты этого не стоишь». Каждый лоскут, получаемый от них, был . мною оплакан; потом я становилась выше этого, стремленье к науке душило меня, я ничему больше не завидовала в других детях, как ученью. Многие меня хвалили, находили во мне способности и с. состраданием говорили: «Если б приложить руки к этому · ребенку!» - «Он дивил бы свет»,- договаривала я мысленно, и щеки мои горели, я спешила идти куда-то, мне виднелись мои картины, 1\ЮИ ученики - а мне не давали клочка бумаги, карандаша... Стремленье выйти в другой мир ста11озилось все сильнее и сильнее, и с тем вместе росло презрение к моей темнице и к ее жестоким часовым, я повторяла беспрерывно стихи Чернеца: Вот тайна: дней моих весною Уж я все горе жизни знал*· 319
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==