В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частию люди без малейшего образования и без всякого нравственного понятия-дети писцов и секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу средством приобретения, а крестьян - почвой, приносящей доход, они продавали справки, брали двугривенные и четвертаки, обманывали за стакан вина, уншкались, делали всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в «бильярдную», говоря, что чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя, потому что они - офицеры. Вот с этш·.,,1и-то людьми, которых мой слуга не бил только за их чин, мне приходилось сидеть ежедневно от девяти до двух утра и от пяти до восьми часов вечера. Сверх Алсницына, общего начальника канцелярии, у меня был начальник стола, к которому меня посадили; существо тоже не злое, но пьяное и безграмотное. За одним столом со мною сидели четыре писца. С ними надобно было говорить и быть знакомым, да и со всеми другимн тоже. Не говоря уже о том, что эти люди «за гордость» рано или поздно подставили бы мне ловушку, просто нет возможности проводить несколько часов дня с одними и теми же людьми, не перезнакомившись с нимп. Сверх того, не должно забывать, как провинциалы льнут 1< постороннему, особенно приехавшему из столицы, и притом еще с какой-то интересной 11сторией за спиной. Прос11девши день целый в этой галере, я приходил иной раз домой в каком-то отупении всех способностей и бросался на диван - изнуренный, униженный и не способный ни на какую работу, ни на какое занятие. Я душевно жалел о моей крутицкой келье с ее чадом и тараканами, с жандармом у дверей и с замком на дверях. Там я был волен, делал, что хотел, никто мне не мешал; вместо этих пошлых речей, грязных людей, низких понятий, грубых чувств, там были мертвая тишина и невозмущаемый досуг. И когда мне приходило в голову, что после обеда опять следует идти и завтра опять, мною подчас овладевало бешенство и отчаяние, и я пил вино и водку для утешения. 245
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==