Пирог был действительно превосходен и цсчезал с невероятной быстротой. Когда остались одни корки, Долгорукий патетически обратился к гостям и сказал: - Не будет же сказано, что я, расставансь с вами, что-нибудь пожалел. Я велел вчера убить моего Гарди для пирога. Чиновники с ужасом взглянули друг на друга и искаJ1и глазами зна1<0мую всем датскую собаку: ее не было. Князь догадался и велел слуге принести бренные остатки Гарди, его шкуру; внутренность была в пермских желудках. Полгорода занемогло от ужаса. Между тем Долгорукий, доnолыrы(i тем, что ловко подшутил над приятелями,. ехал торжественно в Верхотурье. Третья повозка всз.1а целый курятник,- 1<урятник, едущий на почтовых! По дороге 011 увез с нескольких станций приходные 1ш11ги, перемешал их, поправил в них цифры и чуть не свел с ума почтовое ведомство, которое и с книгами не всегда ловко сводило концы с концами. Удушливая пустота и немота русской жизшr, странным образом соединенная с живостью и даже бурностью характера, особенно развивает в нас всякие юродства. В петушьем крике Суворова, как в собачьем паштете князя Долгорукова, в диких выходках Измайлова, в полудобровольном безумни Мамонова и буiiных преступлениях Толстого-Американца я слышу родственную ноту, знакомую нам всем, но которая у нас ослаблена образованием или направлена на что-нибудь другое. Я лично знал Толстого и именно в ту эпоху, когда он лишился своей дочери Сарры, необыкновенной девушки, с высоким поэтv.ческим даром. Один взгляд на наружность старика, на его .106, покрытый седыми кудрями, на его сверкающие глаза и атлетическое тело показывал, сколько энергии и силы бы.10 ему дано от природы. Он развил одни буйные страсти, одни дурные наклонности, и это не удивительно: всему порочному позволяют у нас развиваться долгое врем_я беспрепятственно, а за страсти человеческие посылают в гарнизон или в Сибирь при первом шаге... Он буйстnовал, обыгрывал, дрался, уродовал людей, разорял семейства 16• 243
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==