разговор н особенно смех показывают пагубное неуважение к высочайшей воле, которую мы должны услышать. · Двери растворились. Офицеры разделили нас на трп отдела; в пеrвом были: Соколовский, живописец Уткин и офицер Ибаев; во втором были мы; в третьем tutti frutti 1 • Приговор прочли особо первой категории - он был ужасен: обвиненные в оскорблении величества, они ссылались n Шлюссельбург на бессрочное вреАtя. Все трое выслушали геройски этот дикий приговор. Когда. Орансю1й, мямля для важности, с расстановкой читал, что за оскорблеIIие величества и августейшей фамилни следует то и то ... Соколовский ему заметил: - Ну, фамильи-то я ниr<огда не оскорблял. У него в бумагах, сверх стихов, нашли шутя несколько раз шrсанные под руку великого князя Михаила Павловича резолюции с намеренными орфографическими ошибками, например: «утвtрждаю», «IТБреговорить», «до.;южить мне» и проч., и этп ошибки спо- собствовали к обвинению его. Цьшский, чтоб показать, что и он может быть развязным и любезным человеком, сказал Соколовскому после сентенции: - А вы прежде в Шлюссельбурге бывали? - В прошлом году,- отвечал ему тотчас_ Соколовский,- точно сердце чувствовало, я там выпил бутылку мадеры. Через два года Уткин умер в каземате. Соколовского выпустили полумертвого на Кавказ, он умер в Пятигорске. Какой-то остаток стыда и совести заставил правительство после смерти двоих перевести третьего в Пермь. Ибаев умер по-своему: он сделался мистю<ом *. Уткин, «волы1ый художник, содержащийся в остроге», как он подписывался под допросами, был человек лет сорока; он никогда не участвовал ни в каком: политическом деле, но, благородный и порывистый, он давал волю языку в комиссии, был резок и груб с чле1 все прочие (итал.). '· ' 214
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==