высокоблагородию всегда ради стараться». Он поблагодарил, да и указал дом, в котором жил офицер, и говорит: «Вы ночью станьте на мосту, она беспременно пойдет к нему, вы ее без шума возьмите, да и в реку». «Можно, мол, ваше высокоблагородие»,- говорим мы ему, да и припасли с товарищем мешочек; сидим-с; только едак к полночи бежит молдаванка; мы, знаете, говорим ей: «Что, мо~1, сударыня, торопитесь?» - да и дали ей раз по голове; она, голубушка, не пикнула, мы ее в мешок - да и в реку. А капитан па другой день к офицеру пришел и говорит: «Вы не гнеnайтесь на молдаванку,. мы ее немножко позадержали, она, то есть, теперь в реке,_ а с вами, дескать, прогуляться можно на сабле или на пистолях, как угодно». Ну, и рубились. Тот нашему капитану грудь сильно прохватил, почах, сердечный, одначе месяца через три богу душу· и отдал. - А молдаванка,- спросил я,- так и утонула? ·_ Утонула-с,- отвечал солдат. · Я с удивлением смотрел на детскую беспечность, с которой старый жандарм мне р·ассказывал эту истор·ию. И он, как будто догадавшись или подумав в первый раз о ней, добавил, успо~оивая меня и примиряясь с совестью: - Язычница-с, все равно что некрещеная, такой народ. )Кандармам дают всякий царский день чарку водки. Вахмистр дозволял Филимонову отказываться раз пятьшесть от своей порции и получать разом все пять-шесть; Филимонов метил на деревянную бирку, сколько стаканчиков пропущено, и в самые большие праздники отправлялся за ними. Водку эту он выливал в миску, крошил в нее хлеб и ел ложкой. После такой заI<уски он закуривал большую трубку на крошечном чубучке, табак у него был крепости невероятной, он его сам крошил и вследствие этого остроумно называл «санкраше». Куря, он укладывался на небольшом окне, стула в солдатской комнате не было,- согнувшись в три погибели, и пел песню: Вышли девки на лужок, _ Где муравка и uветок. ;-оо
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==