Вся дворня провожала .меня по лестнице со слезами, бросаясь целовать меня, мои руки,- я заживо присутствовал при своем выносе; полицмейстер хмурился и торопил. Когда мы вышли за ворота, он собрал свою команду; с ним было четыре казака, двое квартальных и двое полицейских. - Позвольте мне идти домой,- спросил у полицмейстера человек с бородой, сидевший перед воротами. - Ступай,- сказал Миллер. - Это что за человек? - спросил я, садясь на дрожки. - Добросовестный*; вы знаете, что без добросовестного полиция не может входить в дом. - За тем-то вы и оставили его за воротами? - Пустая форма! Даром помешали человеку спать,- заметил Миллер. Мы поехали в сопровождении двух казаков верхом. В частном доме не было для меня особой комнаты. Полицмейстер ве.пел до утра посадить меня в канцелярию. Он сам привел меня туда, бросился на кресла и, устало зевая, бормотал: «Проклятая служба; на скачке был с трех часов да вот с вами провозился до утра. небось уж четвертый час, а завтра в девять с рапортом ехать».- Прощайте,- прибавил он через минуту и вышел. Унтер запер меня на ключ, заметив, что если что нужно, то могу постучать в дверь. Я отворил окно - день уж начался, утренний ветер подымался; я попросил у унтера воды и выпил целую кружку. О сне не было и в помышлении. Впрочем, и лечь было некуда: кроме грязных кожаных стульев и одного кресла, в канцелярии находился только большой стол, заваленный бумагами, и в углу маленький стол, еще более заваленный бумагами. Скудный ночник не мог освещать комнату, а делал колеблющееся пятно света на потолке, бледневшее больше и больше от рассвета. Я сел на место частного пристава и взял первую бумагу, лежавшую на столе,- билет на похороны дворового человека князя Гагарина и медицинское свидетельство, что он умер по всем правилам науки. Я взял 182
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==