он застрахован от пошлого порока и от пошлой добролетели, что он, может, не спасется от болота, но выйдет из него не загрязнившись. · Это не неуверенность в себе, это сомнение веры, это страстное желание подтверждения, ненужного слова любви, которое так дорого нам. Да, это беспокойство зарождающегося творчества, это тревожное озирание души зачавшей. · «я не могу еще взять,- пишет он в том же письме,- те звуки, которые слышатся душе моей, несп·особность телесная ограничивает фантазию. Но, черт возьми! Я поэт, поэзия мне подсказывает истину там, где бы я ее не понял холодным рассуждением. Вот философия откровения» *. Так оканчивается первая часть нашей юности, вторая начинается тюрьмой. Но прежде нежели мы взойдем n нее, надобно упомянуть, в каком направлении, с какими думами она застала нас. · Время, следовавшее за усмирением польского восстания, быстро воспитьiвало. Нас уже не одно то мучило, что Николай вырос и оселся в строгости; мы начали с внутренним ужасом разглядывать, что II в Европе, и особенно во Франции, откуда ждали пароль политический и лозунг, дела идут неладно; теории наши становились нам подозрительны. Детский либерализм 1826 года, сложившийся малопомалу в то французское воззрение, которое проповедовали Лафайеты и Бенжамен :Констан, IJeл Беранже - терял для нас, после гибели Польши, свою чарующую cи.riy. Тогда-то часть молодежи, и в ее числе Вадим, бросились на глубокое и серьезное изучение русской истории. _ · Другая - в изучение немецкой философии. Мы с Огаревым не принадлежали ни к тем, ни к другим. Мы слишком сжились с иными идеями, чтоб скоро постуrrиться ими. Вера в беранжеровскую застольную революцию * была nотрясена, но мы искали чего-то другого, чего не могли найти ни в несторовской летописи *, ни в трансцендентальном идеализме Шеллинга. · 11* 163
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==