вдруг он входит с кульком и бутылкой, веселый и радостный, r<ак бывало.- И она рыдала и не могла выговорить ни слова .... После ссылки я его мельком встретил в Петербурге и наше.'! его очень изменившимся. Убеждения свои он сохранил, но он их сохранил, как воин не выпускает меча из руки, чувствуя, что сам ранен навылет. Он был задумчив, изнурен и сухо смотрел вперед. Таким я его за.стал в Москве в 1842 году; обстоятельства его несколько поправились, труды его были оценены, но все это пришло поздно - это эполеты Полежаева *, это прощение Кольрейфа *, сделанное пе русским царем, а русской жизнию. Вад"им таял, туберкулезная чахотка открылась осенью 1842 года,- страшная болезнь, которую мне привелось еще раз видеть. За месяц до его смерти я с ужасом стал примечать, что умственные способности его тухнут, слабеют, точно догорающие свечи, в комнате становилось темнее, смутнее. Он вскоре стал с трудом и усилием приискивать с.1юво для нескладной речи, останавливался на внешних созвучиях, потом он почти и не говорил, а только заботливо спрашивал свои лекарства и не пора ли принять. Одной февральской ночью, часа в три, жена Вади~а приела.па за мной; больному было тяжело, он спрашивал меня, я подошел к нему и тихо взял его за руку, ero жена назвала меня, он посмотрел долго, устало, не узнал и закрыл глаза. Привели детей, он посмотрел на них, но тоже, кажется, не узнал. Стон его становился тяжелее, он утихал минутами и вдруг продолжительно вздыхал с криком; тут в ближней церкви ударили в колокол; Вадим прислушался и сказал: «Это заутреня». Больше он не произнес ни одного слова ... )Кена рыдала на коленях у кровати возле покойника; добрый, милый молодой человек из университетских товарищей, ходивший последнее время за ним, суетился, отодвигал стол с лекарствами, поднимал сторы ... я вышел вон, на дворе было морозно и светло, восходящее солнце ярко светило на снег, точно будто сделалось что-нибудь хорошее; я отправился заказывать гроб. 114
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==