один слышу, как под этими строками бьются духи ..• может, но оттого книга эта мне не меньше доро1·а. Она долго заменяла мне и Jlюдей и утраченное. Пришло время и с нею рассrаться. Все личное быстро осыпается, этому обнищанию надо покориться Это не отчаяние, 11е старчество. не холод и не равнодушие·. это - седая юность, одна из форм выздоров.1е1-1ия · или, лучше, самый проuесс его. Че.повечески переживать иные раны можно только этим пуrем. _ В монахе, каких бы лет он ни был, постоянно встречается и стареu и юноша. Он похоронами всего личного возвратился к юности. Ему стало легко, широко ... иногда слишком широко ... Действительно, челсвеку бывает подчас пусто, сиро1ливо между безличными всеобщностями, историческими стихиями и образами будущего, проходящими по их поверхности, как облачные тени. Но что же из этого? Людям хотелось бы все сохранить: и розы, и снег; им хоте.пось бы, чтоб около спелых гроздьев винограда вились майские цветы! Монахи спасались от минут ропота моли~ вой. У нас нет молитвы: у нас есть труд. Труд - наша молитва. Быть мсжет, что плод того и другого будет одинакий, но на сию минуту не об этом речь. Да, в жизни есть прнстрастие к возвращающемуся ритму, к повторению мо1 ива; кто не знает, как старчество близко к детству? Вглядитесь, и вы увидите, что . по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из uветов и терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в главных чертах. Чего юность еще не имела, то уже утрачено; о чем юность мечтала, без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных видс.,в из-за туч и зарева . ... Когда я думаю о том, как мы двое теперь, под пятьдесят лет, стоим за первым станком русского вольного слова, мне кажется, что наше ребячье Грютли на Воробьевых горах * было не тридцать три года тому назад, а много - три! * Жизн_ь... жизни, народы, революuии, любимейшие головы возникали, менялись и исчезали между Воробье~-~ыми горами и Примрсз-Гилем; след их уже_ почти JQ
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==