Второй раз и третий я совсем иначе выходил на сцену. В 1836 году я представлял «Угара», а жена жан- дармского полковника - «Марфу» * при всем вятском бомонде и при Тюфяеве. С месяц времени мы делали репетицию, а все-таки сердце сильно билось и руки дрожали, когда мертвая тишина вдруг заменила увер" тюру и занавесь cтaJia, как-то страшно пошевеливаясь, подниматься; мы с Марфой ожидали за кулисами начала. Ей было меня до того жаль или до того она боя- лась, что я испорчу дело, что она мне подала огромный стакан шампанского, но и с ним я был едва жив. С легкой руки министра народного просвещения и жандармского полковника я уже без нервных явлений и самолюбивой застенчивости явился на польском митинге в Лондоне*, это был мой третий публичный ·де" бют. Отставной министр Уваров· был заменен отставным министром Ледрю-Ролленом. Но не довольно ли студентских воспоминаний? Я боюсь, не старчество ли это останавливаться на них так долго; прибавлю только несколько подробностей о холере 1831 года. . Холера - это слово, так знакомое теперь в Европе, домашнее в России до того, что какой-то патриотический поэт называет холеру единственной верной союзницей Николая,- раздалось тогда в первый · раз на севере. Все трепетало страшной заразы, подвигавшейся по Волге к Москве. Преувеличенные слухи наполняли ужасом воображение. Болезнь шла капризно, останав .тшвалась, перескакивала, казалось, обошла Москву, и вдруг грозная весть «Холера в Москве»! - разнеслась по городу. Утром один студент политического отделения почувствовал дурноту, на другой день он умер в университетской больнице. Мы бросились смотреть его тело. Он исхудал, как в длинную болезнь,. глаза ввалились,· черты были искажены; возле него лежал сторож, занемогший в ночь. Нам объявили, что университет велено закрыть. В нашем отделении этот приказ был прочтен професссэром технологии Денисовым; он был грустен, может быть- испуган. На другой день к вечеру ум~р и он. 130
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==