задули свечу и бросились на наши койки. Взошел Панин. - Вы, кажется, курите? - сказал оп, едва вырезываясь с инспектором, который нес фонарь, из-за густых облаков дыма.- Откуда это они берут огонь, ты даешь? _ Солдат клялся, что не дает. Мы отвечали, что у нас был с собою трут. Инспектор обещал его отнять и обобрать сигары, и Панин удалился, не заметив, что количество фуражек было вдвое больше количества голов. В субботу вечером явился инспектор и объявил, что я и еще один из нас может идти домой, но что остальные посидят до понедельника. Это предложение показалось _мне обидным, и я спросил инспектора, могу ли остаться; он отступил на шаг, посмотрел на меня с тем грозно грациозным видом, с кqторым в балетах цари и герои пляшут гнев, и, сказавши: «сидите, пожалуй», вышел вон. За последнюю выходку досталось мне дома больше, нежели за всю историю. Итак, первые ночи, которые я не спал в родитель- ском доме, были проведены в карцере. Вскоре мне приходилось испытать другую тюрьму, и там я просидел не восемь дней *, а девять месяцев, после которых поехал не домой, а в ссылку. Но до этого далеко. С этого времени я в аудитории пользовался величайшей симпатией. Сперва я слыл за хорошего студента; поrле маловской истории сделался, как известная гоголевская дама, хороший студент во всех отношениях. Учились ли мы при всем этом чему-нибудь, могли ли научиться? Полагаю, что «да». Преподавание было скуднее, объем его меньше, чем в сороковых годах. Университет, впрочем, не должен оканчивать научно~ воспитание; его дело - поставить человека а meme 1 продолжать на своих ногах; его дело - возбудить во~ просы, научить спрашивать. Именно это-то и делали такие профессора, как М. Г. Павлов, а с · другой стороны, и такие, как Каченовский. Но больше лекuий и профессоров развивала студентов аудитория юным 1 дать ему возможность ( франц.). J23
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==