того, что осыпал меня упреками, потом спрашивал совета, чтб ему говорить. - Лгать отчаянно, запираться во всем, кроме того, что шум был и что вы были в аудитории,- отвечал я ему. - А ректор спросит, зачем я был в политической аудитории, а не в нашей? - Как зачем? Да разве вы не знаете, что Родион Гейман не приходил на лекцию, вы, не желая потерять времени попустому, пошли слушать другую. - Оп не поверит. - Это уж его дело. Когда мы входили на университетский двор, я посмотрел на моего барона: пухленькие щечки его были очень бледны и вообще ему было плохо. - Слушайте,- сказал я,- вы можете быть уверены, что ректор начнет не с вас, а с меня; говорите то ЖР самое с вариациями; вы же и в самом деле ничего особенного не сделали. Не забудьте одно: за то, что вы шумели, и за то, что лжете,- много-много вас посадят в карцер; а если вы проболтаетесь да кого-нибудь при мне запутаете, я расскажу в аудитории, и мы отравим вам ваше существование. Барон обещал и честно сдержал слово. Р~ктором был тогда Двигубский, один из остатков н образцов допотопных профессоров, или, лучше сказать, допожарных, то есть до 1812 года. Они вывелись теперь; с попечительством князя Оболенского вообще uканчивается патриархальный период Московского университета*. В те времена начальство университетом не занималось, профессора читали и не читали, студенты ходили и не ходили, и ходили притом н~ в мундирных сертуках а l'instar 1 конноегерских, а в разных отчаянных и эксцентрических платьях, в крошечных фуражках, едва державшихся на девственных волосах. Профессора составляли два стана, или слоя, мирно ненавидевшие друг друга: один состоял исключительно из немцев, другой - из не-немuев. Немuы, в числе которых были люди добрые и ученые, как Ло1 вроде ( франц.). 120
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==