женись, не имей детей, поезжай в Америку, работай двенадцать, четырнадцать часов в сутки, или ты умрешь с голоду!» К этим советам человеколюбивая наука прибавляла поэтическую сентенцию, что не все приглашены природой на пир жизни*, и злую иронию, что вольному воля, что нищий пользуется теми же гражданскими правами, как Ротшильд. Они увидели, что сытый голодному не товарищ, и бросили старую, безжалостную науку. Критика - сила нашего века, наше торжество и наш предел. Политическая экономия, в ее ограниченно доктринерской и мещанской форме, была разбита, место расчищено, но что же было поставить вместо ее? - все то, что ставила она, казалось, было неуклюже. Видя это, критика свирепела еще больше. Но критика и сомнение - не народны. Народ требует готового учения, верования, ему нужна догматика, определенная мета. Люди, сильные на критику, были слабы на создание, народ слушал их, но качал головой и чегото все доискивался. Во всех новых утопиях было много разъедающего ума и мало творческой фантазии. Народы слишком поэты и дети, чтоб увлекаться отвлеченными мыслями и чисто экономическими теориями. Они живут несравненно больше сердцем и привычкой, нежели умом, сверх того из-за нищеты и тяжкой работы также трудно ясно видеть вещи, как из-за богатства и ленивого пресыщения. Попытки нового хозяйственного устройства одна за другой выходили на свет и разбивались об чугунную крепость привычек, предрассудков, фактических стародавностей, фантастических преданий. Они были сами по себе полны желанием общего блага, полны любви и веры, полны нравственности и преданности, но не знали, как навести мосты из всеобщности в действительную жизнь, из стремления в приложение. И не странно ли, что человек, освобожденный новой наукой от нищеты и от несправедливого стяжания ~ все же не делался свободным человеком, а как-то затерялсп в общине? Хоть это лучше, нежели человекмашина, человек-снаряд, но все же оно тесно, неудов64
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==