бы стереть слово «Республика» с фасада Франции - это грозное слово, будь оно даже ложью или насмешкой. Надо бы отобрать у Германии данное ей по неосторожности право на свободное слово*. На другой день после того, как прусский жандарм, при помощи хорвата, сломает последние печатные станки на пьедестале статуи Гутенберга, которую сволокли: в грязь братья иньорантинцы, или палач в Париже, с благословения папы, сожжет на площади Революции творения французских философов,- на другой же день всемогущ~ство царя достигнет своего апогея. Возможно ли это? Кто в наши дни может сказать, что возможно и что невозможно? Битва не кончена, борьба продолжается. Будущее России никогда не было так тесно связано с будущим Европы, как в настоящее время. Наши надежды ведомы всем, но мы ни за что не хотели бы отвечать, и не из пустого тщеславия, не из опасения, что будущее нас уличит во лжи, но по невозможности предвидеть что-либо в вопросе, решение которого полностью не зависит от внутренних условий. С одной стороны, русское правительство - не русrкое, но вообще деспотическое и• ретроградное. Как говорят славянофилы, оно скорее немецкое, чем русское,- это-то и объясняет расположение и любоиь к нему других госуда-рств. Петербург - это новый Рим, Рим мирового рабства, столица абсолютизма; вот почему русский император братается с австрийским и помогает ему угнетать славян. Принцип его власти не национален, абсолютизм более космополитичен, чем революция. С другой стороны, надежды и стремления революционной России совпадают с надеждами и стремлениями революционной Европы и предрекают их союз в будущем. Национальный элемент, привносимый Россией,- это свежесть молодости и природное тяготение к социалистическим установлениям. Государства Европы явно зашли в тупик. Им необходимо сделать решительный бросок вперед или же wступить еще дальше, чем сейчас. Противоречия слишком непримиримы, вопросы слишком остры и 504.
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==