. Но в чем же состоит в таком случае разница между русским варварством и католической цивилизацией? Пожертвовать тысячи людей, развитие цел~й эпохи какому-то Молоху государственного устроиства, как будто оно и вся цель нашей жизни ... Думали ли вы об этом, человеколюбивые христиане? Жертвовать другими, иметь за них самоотвержение слишком легко, чтоб быть добродетелью. Случается, что середи бурь народных разнуздываются долго сгнетенные страсти, кровавые и беспощадные, мстящие и неукротимые,- мы понимаем их, склоняя голову и ужасаясь ... но не возводим их в общее правило, не указываем на них, как на средство! А разве не это значит панегирик Донозо Кортеса покорному 11 нерас.суждающему солдату, на ружье которого он опирает половину своих надежд? : Он говорит, «что священник и солдат гораздо ближе друг к другу, нежели думают». Он сравнивает с монахом, с живым мертвецом - этого невинного убийцу, обреченного на злодеяние обществом. Страшное признание! Две крайности погибающего мира подают друг другу руку, встретившись, как два врага во «Тьме» Байрона. На развалинах гибнущего света для его спасения последний представитель умственной неволи соединяется с последним представителем неволи физической. Церковь примирилась с солдатом, как только она сделалась церковью государственной; но ot-1a никогда не осмелилась признаваться в этой измене, она понимала, сколько ложного было в этом союзе, сколько лицемерного; это была одна из тысячи уступок, которые она делала nрезирае1\юму ею временно1vtу миру. Мы не будем ее обвинять за это,- она была в необходимости r:,шогое принн!\Тать вопреки своему учению. Христианская нравственность была всегда одной благородной мечтой, никогда не осуществлявшейся. Но маркиз Вальдегамас отважно поставил солдата возле попа, кордегардию рядом с алтарем, евангелие, <:нпущающее грехи, рядом с военным артикулом, расстреливающим за проступки. 24 А. И. Герцеfl, т. З 369
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==