нятую мораль не может быть, как такое практическое отрицание; но люди спокойно живут в этом противуречии, они привыкли к нему веками. Христианство, раздвояя человека на какой-то идеал и на какого-то• скота, сбило его понятия; не находя выхода из борьбы совести с желаниями, он так привык к лицемерию, часто откровенному, что противуположность слова с делом его не возмущает. Он ссылался на свою слабую, злодейскую натуру, и церковь торопилась индульгенциями и отпущением грехов давать легкое средство сводить счеты с испуганной совестию, боясь, чтоб отчаяние не привело к другому порядку мыслей, которых не так легко уложить исповедью и прощением. Эти шалости так укоренились, что пережили самую власть церкви. Натянутые цивические добродетели заменили натянутое ханжество; отсюда - театральное одушевление на римский лад и на манер христианских мучеников и феодальных рыцарей. Практическая жизнь и тут идет своим чередом, нисколько не занимаясь героической моралью. Но напасть на нее никто не смеет, и она держится, с одной стороны, на каком-то тайном соглашении пощады и уважения, как республика Сан-Марино*; с другой стороны - на нашей трусости, бесхарактерности, на ложном стыде и на нравственной неволе нашей. Мы боимся обвинения в безнравственности, и это нас держит в узде. Мы повторяем моральные бредни~ слышанные нами, не придавая им никакого смысла, но и не возражая против них,- так, как натуралисты из приличия говорят в предисловии о творце и удивляются его премудрости. Уважение, втесняемое нам страхом диких криков толпы, превращается до того в привычку, что мы с удивлением, с негодованием смотрим на дерзость откровенного и свободного человека, который смеет сомневаться в истине этой риторики; это сомнение нас оскорбляет, так, как бывало непочтительный отзыв о короле оскорблял подданного,- это гордость ливреи, надменность рабов. Таким образом составилась условная нравственность, условный язык; им мы передаем веру в ложных богов нашим детям, обманываем их так, как нас 357
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==