Мы довольно долго изучали хилый организм Европы, во всех слоях и везде находили вблизи перст смерти, и только изредка вдали слышалось пророчество. Мы сначала тоже надеялись, верили, старались верить. Предсмертная борьба так быстро искажала одну черту за другой, что нельзя было обманываться. Жизнь потухала, как последние свечи в окнах, прежде рассвета. Мы были поражены, испуганы. Сложа руки, ыы смотрели на страшные успехи смерти. Что мы видели с февральской революции? .. Довольно сказать - мы были молоды два года тому назад и стары теперь. Чем ближе мы подходили к партиям и людям, тем пустыня около пас делалась больше, тем больше становились мы одни. Как было делить безумие одних, бездушие других? Тут лень, апатия, там ложь и ограниченность - силы, мощи нигде; разве у нескольких мучеников, умерших за людей, не принеся им никакой пользы; у нескольких страдальцев, распинающихся за толпу, готовых отдать кровь, голову и принужденных беречь то и другое,- видя хор, которому не нужны эти жертвы. Потерянные без дела в этом мире, который рушился со всех сторон, оглушенные бессмысленными спорами, ежедневными оскорблениями,- мы предавались горю и отчаянию, нам хотелось одного - сложить гденибудь усталую голову, не справляясь о том, есть ли сновидение, или нет. Но жизнь взяла свое, и вместо отчаяния, вместо желания гибели я теперь хочу жить; я не хочу больше признавать себя в такой зависимости от мира, не хочу оставаться на всю жизнь у изголовья умирающего вечным плакальщиком. · Неужели в пас самих совершенно ничего нет, и мы только и были чем-нибудь - этим миром, в нем, так что теперь, когда он, попорченный совсем иными за1<онами, гибнет, нам нет другого занятия, как печально сидеть па его развалинах; другого значения, как слу• жить ему надгробным памятником? Довольно грустить. Мы отдали миру, что ему принадлежало, мы не скупились, отдав ему лучшие годы наши, полное сердечное участие; мы страдали больше 346
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==