идет. В сущности нет ни церкви, ни войска, ни правительства, ни суда - все прев.ратилось в полицию. Полиция хранит, спасает Европу, под ее благословением и кровом стоят троны и алтари, это гальваническая струя, которою насильственно поддерживают жизнь, чтоб выиграть настоят.ую минуту. Но разъедающий огонь болезни не потуruен, его вогнали только внутрь, он скрыт. Все эти почернелые стены и твердыни, которые, кажется, своей ста~-остию приобрел.и всегдашность скал - ненадежны; они похожи на пни, долго остающиеся после порубки леса, они хранят вид упорной несокрушимости, до тех пор пока их не толкнет кто-нибудь ногой. Многие не видят смерти только потому, что они под смертью воображают какое-то уничтожение. Смерть не уничтожает составных частей, а развязывает их от прежнего единства, дает им волю существовать при иных условиях. Разумеется, целая часть света не может сгинуть с лищ1 земли; она останется так, как Рим остался в средних веках; она разойдется, распустится в грядущей Европе и потеряет свой теперешний характер, подчиняясь новому и с тем вместе влияя на него. Наследство, оставленное отцом сыну, в физиологическом и гражданском смысле продолжает жизнь отца за гробом; тем не менее между ними сАtерть,- так, как между Римом IОлия Цезаря и Римом Григория VII 1 • Смерть современных форм гражданственности скорее должна радовать, нежели тяготить душу. Но страшно то, что отходящий мир оставляет не наследника, а беременную вдову. Между смертию одного и рождением другого утечет много воды, пройдет длинная ночь хаоса и запустения. Мы не доживем до того, до чего дожил Симеон Богоприимец *. Как ни тяжела эта истина, надобно с ней примириться, сладить, потому что изменить ее невоз-, можно. 1 С другой стороны, между Европой Григория VII, Мартина Лютера, Конвента, Наполеона - не смерть, а раsвитие, видоизменение, реет; вот отчего все попытки античных реакuий (Бранкалеоне, Риензи) были невозмпжны, а монархические реставрации в новой Европе так легки. (Прим. А. И. Герцена.)· 345
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==