Но страшное имя Свободы замешалось в мире при• вычки, обряда и авторитета. Оно запало в сердца; оно раздавалось в ушах и не могло оставаться страдатель• ным; оно бродило, разъедало основы общественного здания, лиха беда была привиться в одной точке, раз• Jюжить одну каплю старой крови. С этим ядом в жилах нельзя спасти ветхое тело. Сознание близкой опасно• сти сильно выразилось после безумной эпохи импера• торства *; все глубокие умы того времени ждали ката• клизм, боялись его. Легитимист Шатобриан и Ламенне, тогда еще аббат, указывали его. Кровавый террорист католицизма Местр, боясь его, подавал одну руку папе, другую палачу*. Гегель подвязывал паруса своей фила• софии, так гордо и свободно плывшей по морю логики, боясь далеко уплыть от берегов и быть захваченному шквалом. Нибур, томимый тем же пророчеством, умер, увидя 1830 год и июльскую революцию. Целая школа образовалась в Германии, мечтавшая остановить буду• щее прошедшим, трупом отца припереть дверь новорож• денному.- Vanitas vanitatum! 1 • Два исполина пришли, наконец, торжественно за• ключить историческую фазу. Старческая фигура Гёте, не делящая интересов, кипящих вокруг, отчужденная от среды, стоит спокойно, замыкая два прошедших у входа в нашу эпоху. Он тя• гатит над современниками и примиряет с былым. Старец был еще жив, когда явился и исчез единственный поэт XIX столетия. Поэт сомнения и негодования, духовник, палач и жертва вместе; он наскоро прочел скептическую отходную дряхлому миру и умер тридцати семи лет в возрождавшейся Греции, куда бежал, чтоб только не видеть «берегов своей родины» *. За ним замолкло все. И никто не обратил внимания на бесплодность века, на совершенное отсутствие творчества. Сначала он еще был освещен заревом XVIII столетия, он блистал его славой, гордился его людьми. По мере, как эти звезды другого неба заходили, сумерки и мгла падали на все; повсюду бессилие, посредственность, мелкость - и едва заметная полоска на востоке, 1 Суета сует! (лат.) 34/
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==