щадить? Все элементы разрушающейся веси являю~я во всей жалкой нелепости, во всем о-твратительном б~зумии своем.-Что вы уважаете? Народн,ое правительство, что ли? Кого вам жаль,- может быть Париж?, Три месяца люди, избранные всеобщей подачей голосов, люди выборные всей земли французской яичего нr делали * и вдруг стали во весь рост, чтоб показать миру зрелище невиданное - восьмисот человек, действующих, как один злодей, как один изверг *. Кровь лилась реками, а они не нашли слова любви, примиренпя; все великодушное, человеческое покрывалось nоплем мести и негодования, голос умирающего Афра * не мог тронуть этого многоголового Калигулу, этого Бурбона, размененного на медные гроши*; они прижали к сердцу Национальную гвардию, расстреливавшую безоружных, Сенар благословлял Каваньяка, и Каваньяк умильно плакал, исполнив все злодейства, указанные адвокатским пальцем представителей. А грозное меньшинство притаилось; Гора скрылась за облаками, довольная, что ее не расстреляли, не сгноили в подвалах, молча смотрела она, как обирают оружие у граждан, как де1<ретируют депортацию, как сажают в тюрьму людей за все на свете - за то, что они не стреляли в своих братий. Убийство в эти страшные дни сделалось обязанностью, человек, не омочивший себе рук в пролетарской крови, становился подозрителен дл5J мещан ... По крайней мере большинство имело твердость быть злодеем. А эти жалкие друзья народа, риторы, пустые сердца! .. Один мужественный плач, одно великое негодование и раздалось, и то вне камеры. Мрачное проклятие старца Ламенне * останется на голове бездушных каннибалов *, и всего ярче выступит на лбу малодушных, которые, . произнеся слово «республика», испугались смысла его. Париж! Как долго это имя горело путеводной звездой народов; кто не любил, кто не поклонялся ему,- но его время миновало, пускай он идет со сцены. В июньские дни он завязал великую борьбу, которую ему не развязать. Париж состарелся,- и юношеские мечты ему больше не идут; для того чтоб оживиться, 274
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==