это будет значить, что вы еще не совер:.пенно свободны. Я все знаю, что можно возразить с точки зрения романтического патриотизма и цивической натянутости; но я не r.югу допустить этих староверческих воззрений, я их пережил, я вышел из них и иыенно против них борюсь. Эти подогретые остатки римских и христианских воспоминаний мешают больше всего водворению uстинных понятий о свободе, понятий здоровых, ясных, возмужалых. По счастию, в Европе нравы и долгое развитие восполняют долею нелепые теории и нелепые законы. Люди, живущие здесь, живут на почве, удобрен1_юй двумя цивилизациями*; путь, пройденный их предками в продолжение двух с половиною тысячелетий, не был напрасен, много человеческого выработалось независимо от внешнего устройства и оф1щиального порядка. В самые худшие времена европейскоi'! истории мы встречаем некоторое уважение к личности, некоторое признание независимости - некоторые права, уступаемые таланту, гению. Несмотря на всю гнусность тогдашних немецких правительств, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли или не отдали в солдать1. В этом уважении не к одной материальной, но и к нравственной силе, в этом невольном признании личности - один из ве~1иких человеческих принципов европейской :жизни. В Европе никогда не считали преступником живущего за границей и изменником переселяющегося в Америку. У нас нет ничего подобного. У нас лицо всегда было подавлено, поглощено, не стремилось даже выступить. Свободное слово у нас всегда считалось за дерзость, самобытность - за крамолу; человек пропадал в государстве, распускался в общине. Переворот Петра 1 заменил устарелое, помещичье управление Русью - европейским канцелярским порядком; все, что можно было переписать из шведских и немецких законодательств, все, что можно было перенести из муниципалыю-свободной Голландии в страну общинно-самодержаnную, все было перенесено; но неписанное, нрав16 А. и. Герt(еН, т. 3 241
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==