Между действительностью, которая возносится к идеалу, и той, которая теряется в грязи улиц, между целью политических и литературных стремлений и целью рыночной и домашней деятельности столько же различия, сколько вообще между жизнию христианских народов и евангельским учениеы. Одно - слово, дру• гое - дело; одно - стремление, другое - быт; одно беспрестанно говорит о себе, другое редко оглашается и остается в тени; у одной на уме созерцание, у другой - нажива. Разумеется, быт этот непроизволен. Он сложился посильно, как мог, из исторических данных, накипел веками, захватил в себя всякую грязь, всякие наследственные болезни, в нем остались наносы всех наций. Ряды народов жили, истощились и погибли в этом потоке западной истории, который влечет с собою их кости и трупы, их мысли и мечтания. Они носятся над этим глубоким мореи, освещая его поверхность, как некогда носился дух божий над водами. Но воды не разделяются. Новый мир можно только творить из хаоса. А старый мир еще крепок, иным нравится, другие привыкли к нему. Тягость этого состояния западный человек, привыкнувший к противоречиям своей жизни, не так сильно чувствует, как русский. И это не только потому, что русский - посторонний, но именно потому, что он вместе с тем и свой. Посторонний смотрит на особенности страны с любопытством, отмечает их с равнодушием чужого; так смотрел БуМаза на Париж из своего дома на Елисейских полях*; так смотрит европеец на К.итай. _ Русский, напротив, страстный зритель, он оскорблен в своей любви, в своем уповании, он чувствует, что обманулся, он ненавидит так, как ненавидят ревнивые, от избытка любви и доверия. У бедуина есть своя почва, своя палатка, у него есть свой быт, он воротится к нему, он отдохнет в нем. У еврея - у этого первозданного изгнанника, у этого допотопного эмигранта - есть кивот, на котором почиет его вера, во имя которого он примиряется с своим бытом. 224
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==