неясной тоске, при одном стремлении, он ничего не делает повидимому, но грудь его разъедена и готова. Одно слово, одно событие, и он рвет, как Самсон, свои путы; ринувшись вперед, он становится в уровень революционному вопросу своего времени. Массы французского народа ничего не знали о политике перед 1789 годом, но они давно были недовольны; пробужденные парижским набатом, они стали революционными, особенно в городах, они взяли Бастилию, а потом Тюльери, а потом Лион, а потом всю Европу и, побежденные, в свою очередь вовсе не усмирились. Каждое поколение имело свой юбилейный день революции: 30 июля 1830, 24 февраля 1848 года. Но с июньских дней народ расстается с рево .,1юционерами именно потому, что остается верен револющ~и. Призрачный мир политики и внешних перестроек тюрьмы вдруг исчез для него и утратил весь интерес свой. Людовик-Наполеон мог десять раз проrюзгласить себя императором, легитимисты могли выписать своего Шамбора, орлеанисты короновать графа Парижского*, народ не сказал бы ни слова. Трусость династов помешала им успеть. А давно ли этот самый парижс1шй народ бежал за ружьем, оскорбленный приказами Полиньяка, запрещавшими печатать книги, которых он никогда бы не прочел, приказами Дюшателя, запрещавшими банкет*, на который его никто не звал, и армии бледнели перед ним, и короли бежали. А теперь 011 сидит и, не двигаясь, смотрит на гнусности, которыми явно подкапывают все приобретенные им права. Он дал свои три месяца голода, его обманули, он не верит больше в тех, которые оставили его в день его восстания. Но революция не остановилась. Вместо неосторожных попыток и заговоров, работник думает крепкую думу и ищет связи не с цеховыми революционерами, не с редакторами журналов - а с крестьянами. С тех пор как грубая рука полиции заперла клубы и электоральные собрания, трибуна работников перенеслась в дерев·ни. Эта пропаганда неуловима и глубже захватывает, нежели клубная болтовня. В груди крестьянина собирается тяжелая буря. 011 14 .4. И. Герцен, т. 3 209
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==