фрв.нцузскую реакцию; они отпрянули с досадой от Франции после 24 февраля, которое так MIIoro обе~цало и так ничего не сделало. Еще подобный взрыв и такое падение, и вы увидите - европейские народы отвернутся от Франции и позволят ей бесплодно резаться сколько угодно, не удостаивая ее ни симпатией, ни участием. Это старая басня волка и мальчика, делавшего напрасную тревогу, возмужалое человечество не позволит себя беспрерывно надувать и станет равнпдушно смотреть на страну, которая, как русские крестьяне до Годунова, имеет один день свободы в году и триста шестьдесят четыре дня рабства! * ПИСЬМО ОДИНILL\ДЦАТОЕ Париж, 1 июня 1849 г. Наше время, мои друзья, при всей своей тягости, полно глубокого поучения. Последний год довоспитал нас. Мы лучше знаем наш стан, наши силы, мы стали гораздо беднее, но зато ближе к пониманию. Остаnаться с нами становится труднее,- все слабое, неопределенное, хрупкое торопится отстать. Даже многие из откровенных и преданных людей, людей, которые всю жизнь работали для революции, жаждали се, разглядевши теперь, куда она идет, приостановились; иные не покидают нас только от стыда, от привычки, другие составляют особые легионы - в ожидании, пока какойнибудь Каваньяк их поведет по-своему ... Года за два было дешево либеральничать, стоило толковать о прогрессе, о самодержавии на рода, о демократических симпатиях, сидеть в левом центре, пугнуть иногда мещан воспоминанием о Конвенте, травить министров par force 1 невозможными вопросами,- и все это оставалсь не только защитником прав, но и порядка, то есть существующего. Все переменилось, и серьезно теперь нельзя быть революционером не только по двум-трем фразам, речам, но и по благородным воспоминаниям о прошлых боях, 1 силой (франц.). 182
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==