зываемое, стремящееся «все обнять, ничего не отвергая»,- таинственная пустота Шатобриана и спутанный эклектизм Кузеня могут служить представителями этой эпохи. В Ла1'1артине есть именно нечто шатобриановское и нечто эклектическое. 011 11е догадывался, что это колебаliИе между крайностями, эта высшая, обнимающая справедливость - без внутреннего начала, без устаношшшейся мысли - представ.1яет или высшее бездушие (как вся философия Кузе11я), или эгоистический эпикуреизм, распущенность. Лаi\1артин находил в сердuе своем звуки и белым ли.1иям, и служителям алтаря, и Напо.1еону, и - и ничему не предавался в самом деле; Ла:vrарти11-диктатор полюбил республику, народ, он на этой высоте хотел наслаждаться общим миром, сочувствовал голодному работнику, любил роскошь богатого, имел слезу для герцогини Орлеанской, рыцарское великодушие к политическим врагам; он с одним не мог сочувствовать - с революцией, он думал, что ее не нужно после провозглашения республнки! И такоГk то человек стоял вЬ главе возникающей демократии, осредотворяя мягкостью своей души два бурные потока, уступая обоим и обессиливая тот и другой. Вреr-тенное правительство приняло за главный вопрос успокоить среднее состояние во Франции и встр~ воженные правительства в Европе. Оно не верило п свое собственное дело - и оттого погубило его. 0110 хотело как-нибудь уладить республику, как-нибудь удержать мир-· и достигло цели. Оно боялось разорваться с прежним порядком; новой, государственноi'!, построяющей мысли у него не было; отсюда это неприятное, нестройное колебание между разными направлениями,- то является закон, основанный на соuиализме, то чисто монархическое распоряжение, в одних мера:'( видно бледное подражание Комитету общественного спасения, в других остался весь характер конституuионного королевства. Люди, судившие и рядившие Франuию, а с ней вместе и всю Европу, ни разу не подумали, чем собственно должна отличать,:я новая республика от старой монархии. Они себя принимали за такую случайность, за 165
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==