Г О С У ;1 ,\ }') С Т В Г- Н II О Е 113 ;t А Т Е Л Ь С Т В О ХУJ10ЖЕСТВЕН110П ЛI\Ti::PAT~Pbl
А, И. fEPJJEH (С({))ЧИНJЕНИЯ В ДЕВЯТИТОМАХ Под общей редакцией В. П. ВОЛГИНА, Б. П. КОЗЬМИНА, С. А. МАКАШИНА, В. А. ПУТИНЦЕВА, Я. Е. ЭЛЬСБЕРГА * ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДО)КЕСТВЕННОй ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1956
А.И. fEPJJEH <СОЧИНJЕНИЯ ТОМ ТРЕТИЙ ПИСЬ1'IА И3 ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ С ТОГО БЕРЕГА О РA3BИrfIIИ РЕВОЛIОЦИОННЫХ ИДЕЙ В РОССИИ: ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1956
Подготовка текста «Писем из Франции и Италии», «С того берега» Л. Я. Гинзбург Перевод с французского «О развитии револю• ционных идей в России» С. И. Р о ш а л ь Примечания Э. С. В ил е нс к ой, Н. Е. 3 а ст е н к е р а, В. Е. Илл ер и цк о r о, И. Г. Пту ш к и н о й
ПИСЬIIА И3 ФРАНЦИП И ИТАЛИИ
~ljillj!l!ltij1!1I11I11ilijiitllill!''''''['ltlplllii!iiltllllll\llllllПIПllll11111tpi111111I11U;II l1l 11illi'li1!illl1i1Ш~!'~ Может, я не во-время издаю мои старые письма об Италии и Франции. Я издаю их потому, что у меня много досугу. Русскому нечего теперь здесь говорить и нельзя *. Война пьянит, кровь невинных подымается багровым туманом и не позволяет просто смотреть. Скрепя сердце приношу я на жертву войне свободную речь, которую купил дорогой ценой изгнания и потерь. Я молчу, потому что не хочу смешивать петербуржское правительство с русским народом. Я никогда не скрывал моей ненависти к первому и никогда не скрою моей любви ко второму. Мои брошюры, статьи в журнале Прудона*, мои письыа к Маццини и к Мишле были приняты с живым участием радикальною прессой в Европе и в Северной Америке. Я сделал опыт продолжать ту же речь в начале нынешнего года I и заслужил вопль негодования, грязь неблагородных обвинений и подлых намеков*. Им теперь не до правды; до поры до времени надобно молчать или говорить о другом. Письма эти не имеют прямого отношения к настоящим событиям. Они остались, как были писаны (1847-1852), я только выбросил некоторые подроб1 «Letters to W. Linton. Esq.». < «Письма В. Линтону» >- В его журнале «The English RepuЫic» - в первых книжках 1854. (Прим. А. И. Герцена.) 7
ности, скучные теперь, но не коснулся ни до тона, ни до сущности. Писавши эти письма под шум и гром событий, я часто увлекался, но был откровенен - за это я ручаюсь и потому думаю, что они не будут лишены для русских читателей той занимательности, которую имели в Германии 1 • Твикнем, 9 ноября 1854 г • • 1 Четыре первых письма были напечатаны в «Современнике» за 1847 под заглавием «Письма из Avenue Marigny»; разумеется, что красный призрак цензурных чернил постоянно был у меня перед глазами, когда я их писал. Следующие се.мь были изданы в начале 1850 г. в Гамбурге Гофманом и Кампе («Briefe aus Italien uпd Frankreich v. einem Russen»). Остальные письма не были в печати. Мне предлагали их поместить в журнале французских изгнанников в Англии, я писал даже об этом письмо к редактору (см. «L'Homme», 22 февраля 1854) - но отложил, не желая ничем ~ЫЗ!:>!Вi'\ТJ> на новую полемику. (Прим. А. И. Герцена.)
Письма эти врасплох остановленные и наскоро закрепленные впечатления времени - не бог знает как давно прошедшего,- но преданию о котором уже «верится с трудом». Может, потому они и имеют для меня особую цену. В них первая встреча с Европой, веселая сначала - да и как же было не веоелиться, вырвавшись из николаевской России, после двух ссылок и одного полицейского надзора. Веселый тон писем скоро тускнет - нач1шается зловещее раздумие и патологический разбор. Пестрые декорации конституционной Франции ненадолго могли скрыть внутренную болезнь, глубоко разъедавшую ее. Чем пристальнее я всматривался, тем яснее видел, что Францию может воскресить только коренной экономический переворот -93 год социализма. Но где силы на него? .. где люди? .. а пуще всего, где мозг? С горьким сомнением и нерешенными вопросами покинул я Францию и сразу наткнулся в Италии на первые, светлые дни ее пробуждения ... Я шел от одной народной победы к другой - я видел только восторженные лица, ликующие взоры, вдруг громовой удар 24 февраля, и вслед за ним рассыпались троны - цари пускались в бегство, подобравши порфиру и толкая друг друга по большим дорогам. Иронический дух революции снова привел западного человека на гору, показал ему республику во Франции, баррикады в Вене, Италию в Ломбардии - и снова столкнул его в тюрьму, где ему за дерзкий сон прибавили новый обруч. Я слышал, как его закJ1епывали - и опять письма мои, отразившие 9
увлечение 1848, становятся мрачны, и этот мрак растет и растtт до тех пор, пока 2 декабря 1851 года вырывает крик «Vive la mort!» 1 • Когда последняя надежда исчезла, когда оставалось самоотверженно склонить голову и молча принимать довершающие удары как последствия страшных событий, вместо отчаяния - в груди моей возвратилась юная вера тридцатых годов, и я с упованием и любовью обернулся назад. Таким образом эти письма вместе с книжкой, изданной мною в Швейцарии («Vom andern Ufer» 2 ), составляют целый цикл моего путешествия, мою странническую «Одиссею». Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на родину. Вера в Россию - спасла меня на краю нравственной гибели. Веровать теперь в развитие России неудивительно; когда Николай в Петропавло13ской крепости, да и там под спудом * - а его преемник освобождает крестьян. Тогда было не так. Но в самый темный час холодной и· неприветной ночи, стоя середь падшего и разваливающегося мира и вслушиваясь в ужасы, которые делались у нас,- внутренний голос говорил все громче и громче, что не все еще для нас погибло,- и я снова повторял гётевский стих, который мы так часто повторяли юношами: «Nein, es sind keine leere Traume!» 3*. За эту веру в нее, за это исцеление ею - благодарю я мою родину. Увидимся ли, нет ли - но чувство любви к ней проводит меня до могилы. Прием этих писем, напечатанных долею в «Современнике» ( «Письма из Avenue Marigny»), долею в немецком издании («Briefe aus Frankreich und ltalien», Hoffman und Campe) и потом по-русски в нашей типографии, был розен: рядом с горячим сочувствием они встретили сильных порицателей. Русские возражения и 1 Да здравствует смерть! ( франц.) 2 «С того берега» ( кем.). 3 Нет, это не пустые сновиденья! (нем.) 10
упреки сводятся на три главные пункта: зачем я смеясь говорю об Европе, зачем я разрушаю веру в нее, зачем проповедую социализм, который пугает и до которого теперь в России дела нет. На два первые замечания я уже отвечал и не один раз 1 , на третье скажу несколько слов. Оно меня всего больше поражает своим не русским характером, у нас прежде не было этой хозяйственной расчетливости, этой нравственной гигиены, которая бы боялась истины, потому что до нее не дошел черед, потому что ее невыгодно говорить. Если у нас молчали о многом - то это просто оттого, что запрещали говорить. Нам не к лицу эта старческая воздержность, ни эта хитрая дипломация. Мы проще, мы здоровее, больничная разборчивость пищи нам нейдет; мы не адвокаты, не мещане - зачем же нам, как только опустили немного поводья, самим накупаться на мартинигал и обрекать себя на диету, предписанную худосочным старикам? У нас, может быть, и образуется теперь слегка либеральная, парная оппозиция - она даже будет не без пользы для нравов, чтоб обчистить помещичью грязь и кавалерийскую солому, занесенную из конюшен во все жизненные отношения. Мы должны пройти в нашей школе истории и через этот класс - но рядом с другими. Многосторонность наша великое дело - замена, выкуп горького, бедного прошедшего - не будем же по Оригену сами себя уродовать, чтоб не согрешить*. К тому же вопрос социальный совсем не так далек от нас, как думают, мы середь него. Освобождение :крестьян с землею - начало великого экономического переворота, в который Россия вступает. Экономического или социального? - Это уже решайте сами. А я пока вам расскажу анекдот, слышанный мною от Н. А. Полевого в те времена, когда он смеялся в «Те.тtеrрафе» и вовсе не плакал с Парашей-Сибирячкой *. Какой-то сиделец, начетчик газет и патриот, 1 В конце V «Письма», в письме к Риберолю, в «Западных арабесках», в «Новой вариации на старую тему». ( Прuдt. А. И. Герцена.) 11
будто бы спросил раз его: «Позвольте осведомиться, храбрый генерал-майор Кульнев пал на поле брани или на поле чести?» - Я не помню, что отвечал Полевой, но я бы ему очень учтиво сказал: «А вам что приятнее?» - и утешил бы его, подтвердив его мнение. Запад находится совсем в другом положении относительно коренного, экономического переворота - чем мы. Наша боязнь - подражание, чувство заимствованное, лунное, и потому неоправданное, не истинное. Современное государственное состояние Европы - гавань, до которой она достигла трудным плаванием, путем сложным, а fur et а mesure 1 , забегая и отставая. Оно не представляет стройно выработанный быт, а быт, туго сложившийся по возможностям; оседая, он захватил в себя величайшие противуречия, исторические привычки и теоретические идеалы, обломки античных капителей, церковных утварей, топоры ликторов, рыцарские копья, доски временных балаганов, клочья царских одежд и скрижали законов во имя свободы, равенства и братства. Внизу средние века народных масс, над ними вольноотпущенные горожане, еще выше кондотьеры и философы, попы безумия и попы разума, живые представители всех варварств от герцога Альбы до Каваньяка и всех цивилизаций от Гуго Гроция до Прудона, от Лойолы до Бланки. «Святый отец прислал по электрическому телеграфу свое благословение новорожденному императорскому принцу,- через два часа после разрешения императрицы французов». В этой фразе из газет есть что-то безумное, подумайте об ней, она объяснит лучше всяких комментарий то, что я хочу сказать о Западе. Может, в будущем и наше развитие спутается, но в отношении к идее ближнего будущего мы поставлены свободнее Запада, воспользуемтесь этим. Долгие битвы и трудно доставшиеся победы связывают его, ограничивают его завоеванным, многое ему дорого, несмотря на то, что оно уже не впору. Мы ничего не победили, нам 1 пос·rепенно ( фра1щ.). 12
нечего отстаивать и нечего держать пограничные крепости на военную ногу. У нас все еще так шатко, неопределенно, насильственно, без нашего спроса, не по нашей мерке... что мы должны радоваться, если чужая одежда рвется, и свободно искать более удобную, где бы она ни нашлась и в чем бы она ни нашлась. Мы в некоторых вопросах потому дальше Европы и свободнее ее, что так отстали от нее; чтоб объяснить это, вот вам пример. Кто не знает, какой огромный шаг сделали народы, перейдя в протестантизм; но в наше время нет стран, в которых бы религиозная нетерпимость больше взошла в нравы, была бы притеснительнее и неизлечимее, как в землях протестантских. Было время, когда их теперичняя нравственная неволя была для них освобождением, когда они за свое право скучать по воскресениям и петь псалмы - платили головой. Оттого-то религия вскоренена гораздо прочнее и глубже в Англии, нежели в Италии. В Италии после революции 1848 делали опыты противудействовать папе каким-то протестантизмом; Н? Савонаролы XIX столетия проповедовали в пустыне. Нету настолько веры в папу - чтоб неверие в него могло двинуть умы, нету настолько интереса религиозного - чтоб нападение на религию обратило внимание масс. Католицизм - вымрет в Романьи I вместе с христианством, без всякого протестантизма. Либералы - эти протестанты в политике - в свою очередь страшнейшие консерваторы, они за переменой хартий и конституций, бледнея, разглядели призрак социализма и перепугались; удивляться нечему, им тоже есть что терять, есть чего бояться. Но мы-то совсем не в этом положении, мы относимся ко всем общественным вопросам гораздо проще и наивнее. 1 И не в одной Романьи. Я жил в Пиэмонте в то время, как попы крамольничали против Сиккарди *. Король решился наконец арестовать архиерея в Кальяри и выслать его за границу Народонаселение на острове отсталое, боялись, что оно вступится за своего пастыря; вследствие чего министр и послал две-три роты берсальеров с чиновником, которому поручено арестовать архиерея. Но берсальерам пришлось всю дорогу защищать бедного архипастыря от народного негодованья, от его насмешек сопровождаемых иной раз каменьями. ( Пpu1,t. А. И. Герцена.) ' 13
Либералы боятся потерять свободу - у нас нет свободы; они боятся правительственного вмешательства в ·дела промышленности - правительство у нас и так мешается во все; они боятся утраты личных прав - нам их еще надобно приобретать. · Чрезвычайные противуречия нашей несложившейся жизни, шаткость всех юридических и государственных понятий делает, с одной стороны, возможным самый безграничный деспотизм, крепостное состояние, военные поселения, с другой, обусловливает легкость переворотов Петра I, Александра II. Человек, живущий en garni 1 , гораздо легче переезжает, нежели тот, кто обзавелся домом. Европа идет ко дну оттого, что I-Ie может отделаться от своего груза, в нем бездна драгоценностей, набранных в дальнем, опасном плавании - у нас это искусственный балласт, за борт его - и на всех парусах в широкое море! Мы входим в историю, деятельно и полные сил, именно в то время, когда все политические партии поблекли, стали анахронизмом, и все указывают - с упо4 ванием одни, с отчаянием другие - на приближаю4 щуюся тучу экономического переворота. Вот и мы, глядя на соседей, перепугались грозы и, как они, не находим лучше средства - как молчать об опасности. Я видал действительно барынь, которые во время грозы закрывали ставни, чтоб не видеть молнии; но не знаю, насколько это отвращает удары. Полноте бояться, успокойтесь, на нашем поле есть громоотвод - общинн.ое владен.ие землею! 1 февраля 1858. И-р. Путней. 1 в меблированных комнатах (франц.).
ПИСЬМО ПЕРВОЕ Париж, 12 л-tая 1847 г. Кажется, четыре месяца не бог знает что, а сколько верст, миль и лье проехал я с тех пор, как мы расстались с вами на белом снегу в Черной Грязи *... да что версты! сколько впечатлений, станций, готически_х соборов, новых мыслей, старых картин, дебаркадеров. просто удивляешься, как это все может поместиться в душе. Надобно признаться, для праздного человека нет лучше жизни, как жизнь туриста: занятий тьма, все надобно видеть, всюду успеть,- подумаешь, что дело делаешь: бездна забот, бездна хлопот ... Зато ничего не может быть печальнее для путника, вошедшего во вкус, как приезд в Париж: ему становится неловко и страшно, он чувствует, что приехал, что ехать далее некуда, и не бежит он на другой день с комиссионером из галереи в галерею, усталый и озабоченный, и не осматривает редкостей, и не лазит на колонны, а скромно идет к Юману заказывать платье ... «Dans une semaine, Monsieur, dans une semaine ... » 1 , и он не удивляется этому ответу, пройдут не одна и не две недели ... Очень грустно! .. Париж - столичный город Франции, на Сене ... мне хотелось только испугать вас; не стану описывать виденного мною: я слишком порядочный человек, слишком учтивый человек, чтобЬr не знал, что Европу все знают, что всякий образованный человек по крайней мере со1 Через неделю, сударь, через неделю (франц). 15
стоит в подозрении знания Европы, а если ее не знает, то невежливо ему напоминать это. Да и что сказать о предмете битом и перебитом - о Европе? С л.егкой руки Фонвизина, и особенно с карамзинских «Писем русского путешественника», у нас всё рассказали о Епропе в замечательных письмах русского офицера *, сухопутного офицера, морского офицера, обер-офицера и унтер-офицера, наконец, гражданские деловые письма его превосходительства Н. А. Греча и приходо-расходный дневник М. П. Погодина договорили последнее слово *. Для того чтобы описывать путешествия, надобно по крайней мере съездить в пампы Южной Америки, как Гумбольдт, или в Вологодскую губернию, как Блазиус *, спуститься осенью по Ниагарскому водопаду или весною проехать по костромской дороге. Впрочем, судьба путешественников по Европе, имеющих слабость писать, скоро улучшится. Теперь уже трудно и почти невозможно видеть Европу, но через несколько лет она совсем изгладится из памяти людской, для этого собственно и учреждаются железные дороги. Европя для путешественников превратится в несколько точек, освещенных фонарями, в несколько буфетоп, украшенных рюмками. Тогда новые Куки и ДюмонДюрвили выйдут из вагонов ( если б и прежний ДюмонДюрвиль вышел из вагона, не сгорел бы он на версалhской дороге*) и пойдут во внутренность Европы, и расскажут нам о нравах и жизни людей, не на железной дороге живущих. Сколько раз я мечтал о том, когда окончат кенигсбергскую дорогу,- как славно и полезно будет путешествовать! Доплелся до Кенигсберга, сел в вагон - и не выходи, пожалуй; машина свистнула и пошла постукивать: Берлин - 4 минуты для наливки воды; .Кёльн - 3 минуты для смазки колес; Брюссель - 5 минут для завоевания бутерброда с ветчиной; Валансьен - 4 мl'!:нуты для того, чтоб доказать французскому праnительству, что оно не умеет отыскивать спрятанных сигар; Париж - 15 минут для п~реезда в омнибусе из одного дебаркадера в другой; Гавр - 3 минуты для перегрузки на пароход ... а там в Ныо-йорк, и, словом, не успеешь опомниться, и опять в Ситкс, n Сибири, то есть опять дома. 16
А впрочем, беды большой нет, если до Рейна ничего не увидишь. К:омфортабельная обитаемость Европы начинается с Рейна; это знали давно; две тысячи лет тому назад римляне поживали себе в Майнце да К:ёльне, а в Ганновер и Берлин не ездили. В Германии нечего смотреть. Германию надобно читать, обдумывать, пграть на фортепьянах - и проезжать в вагонах одним днем с конца на конец. Вы помните, как Василий Иванович с негодованием возражал Ивану Васильичу *, что он не путешествует, а просто едет к себе в село Мордасы *. Василий Иванович тут, как везде, победил близорукого Ивана Васильича: кто же поедет для путешествия в село Мордасы? Германия также не годится aL1 jour d'aujourd'hui 1 (будущее завесою покрыто!) для путешествия; туристу жить в Германии - значит отклонять ее от естественного назначения, так как - ну я не знаю - так, как есть, например, картину; может, поладется и вкусная, в которой масло еще свежо, все же это натяжка, и кто не предпочтет всякий салат лучшей :картине дюссельдорфской школы, разумеется если этот салат приготовляла не немка. Не могу не приостановиться здесь и не вступить по поводу салата в некоторые подробности. Лейбниц и Гейне, Погодин и Шевырев, Гёте и Гегель и другие великие люди попарно и вразбивку согласны, что германский ум, при всей теоретической силе, имеет какую-то практическую несостоятельность; что немцы велики в науке и являются самыми тяжелыми, и, что еще хуже, сам:ыми тупыми, и, что всего хуже, самыми смешными филистерами. Должна же быть на это какая-нибудь общая причина. Отчего немец всегда наклонен к золотухе, слезам и романтизму, к платонической любви и мещанскому довольству? отчего немки не умеют одеваться и могут только жить в двух средах - в надзвездном эфире или в кухонном чаду? отчего немцы умеют слушать Генгстенберга, Гёрреса? .. оттого, 11 тысячу раз оттого, что у них фибрин плох, рыхл, дрябл ... Томы писали об этом, но истинная причина ускользнула от внимания; она так близка, так под 1 по нынешним временам (франц.). 2 А. И. Герцен, т. 3 17
носом, что ее и не разглядели; толковали о Реформации, о Тридцатилетней войне, о бефреюнгскриге 1 , в котором мы их освободили от французов *; все это причины второстепенные, общая, главная причина одна - немецкая кухня. Вам смешно, вы еще настолько идеалисты, что вам все нужны причины бестелесные, невещественные, а не то что вареные и жареные. Полноте презирать тело, полноте шутить с ним! оно мозолью придавит весь ваш бодрый ум и насмех гордому вашему духу докажет его зависимость от узкого сапога. Знаете ли вы, что такое питание? как оно важно? Грант в начале своей сравнительной анатомии определяет животное удобопереносимым мешком, назначенным для претворения пищи. Из этого вы видите ( а еще более из того, что человек без ума все человек, а без желудка не проживет двух дней), что все органы роскошь желудка, внешние украшения его, его орудия. Пора восстать против аристократических частей тела, питающихся на счет желудка и кичащихся на его счет. Есть они - хорошо, нет - недурно; устрица живет себе без головы и без ног, а вкусна; без желудка же никто не живет, даже у растений есть желудок, не совсем на месте, но есть же. Верный своему антиромантическому призванию, желудок у растений уцепился за землю, чтоб растение не ушло к солнцу. Теперь позвольте вас спросить: при всем германском усердии и преданности, что может выработать желудок немца из пресно-пряно-мучнисто-сладко-травяной массы с корицей, гвоздикой и шафраном, которую ест немец? Если б вы знали весь труд пищеварения, вы увидели бы, что за отчаянную борьбу с мукой и картофелем, что за мужественное противудействие душам из баварского пива каждый немецкий желудок давно заслужил медаль для ношения ва дуоденуме 2 с надписью: «Pour la digestion» 3 • Где тут вырабатывать какой-нибудь упругий, самобытный английский или деятельный, 1 освободительной войне ( от нем. Befreiungskrieg). 2 двенадцатиперстной кишке (от лат. duodecltn). 3 За пищеварение (франц.). 18
беспокойный французский фибрин! тут не до силы воли, не до расторопности, а чтоб человек на ногах держался да не совсем бы отсырел. Перемените немецкую кухню, и вы увидите, что Арминий недаром спас в «тейтобургской грязи» германскую народность *. Такие перевороты, разумеется, не делаются разом, но я верю в прогресс, верю в Германию... Трудно будет - это правда. Когда Гегель жил в Париже у Кузеня, то писал l{ Гегельше: «Здесь обедают в 6 часов (это его так поразило, как если бы французы ушами читали); я не мог к этому привыкнуть, и мне готовят обед особо в два часа»,- что прикажете делать против такой упорной натуры? Но - tempora mutantur 1 - Гегель, Гёте - все это последние могикане. А когда совсем вымрет стара5J «юная Германия» *, вы увидите, кухня не устоит. Разумеется, если б германская диета занялась диетой Германии * и приказала бы, пока можно, отвести, ну, хоть в Техас, благо он еще в моде, всех немецких J{ухарок и заменить их парижскими cordon Ыеu 2 , успех был бы невероятный:. Шут1пь нечего. этим; органическая химия гораздо важнее в политическом отношении, нежели думают. Собственно вопрос о пролетариате,- вопрос кухонный:, вопрос социализма - вопрос пищеварения. Понимая таким образом важность питания, скажем смело, скажем со всей высоты сильного убеждения: проклятие вам, густые супы, как наша весенняя грязь; пресные соусы, как драмы Бирх-Пфей:фер; проклятие пяти тарелочкам, на которых подают (между вторым и третьим блюдом!) селедку с вареньем, ветчину с черносливом, колбасы с апельсинами! проклятие курам, вареным с шафраном, дамфнуделям, шарлотам, пу ·дингам, переложенным на немецкие нравы, картофелю, являющемуся во всех видах! проклятие, наконец, корице, гвоздике и лавровому листу, который так не ·пристал к челу этих москатильных кушаний! .. Вы, Мартин Лютер и филология сделали много вреда Германии. 1 времена меняются ( лат.). 2 поварихами (франц.). 2* 19
Недаром я сказал, что комфортабельная обитаемость Европы начинается с Рейна: именно там немеuкая кухня приближается к единой и нераздельной кухне*, нет худа без добра; в печальное время от 1793 до 1814 рейнская кухня подвергалась сильному влиянию французских поваров, ниспровергнувших во многом нравственнобезвкусный и семейно-пресный характер германских яств. Двадцать один год не шутка, много французских блюд приняла немецкая кухня на свои рейнские очаги и плиты, и они остались на них вместе с наполеоновским кодексом. Я в Кельне пообедал первый раз после Москвы и за это его полюбил,- вот как потребность любви развивается, когда человек сыт ... И Рейн славная река! глядя на нее, забываешь, что она была несчастным поводом, конечно, прекрасной по чувствам и трогательной по патриотизму, но скучной и несколько насмешливой песни: Sie sollen ihn nicht haben ... 1 * Оно, конечно, Рейн жаль отдать хоть кому,- посторонние люди не умели никогда пройти не остановившись перед ним, представители всех эпох европейской жизни приходили на рейнские берега и оседали на них; следы этих людей, этих эпох так и наслоились по течению реки. Пройдитесь по одному Кёльну, чего тут нет: несокрушимые стены, тяжелые романские uеркви, колоссальный образчик готического собора, дом тамплиеров - мрачных воинов-монахов*, угрюмо стоящих на пределах феодализма и централизации; коллегиум иезуитов, мрачных монахов-воинов, угрюмо стоящих на пределах папизма и Реформации; церкви времен Возрождения; присутственные места, устроенные во время владычества единой и нераздельной республики; новые фортификации, напоминающие наполеоновскую эру, и, наконец, леса около собора, свидетельствующие о теперешней Германии медленным производством средневековой работы современными руками. Везде воспоминания, везде легенды,- взгляните наверх: из четвертого этажа выглядывают две лошадиные 1 Вы его не получите ( нем.). 20
головы из белого мрамора,- тут было чудо; взгляните вниз: вот место, где Христос явился несколько столетий тому назад молившемуся отроку и взял у него яблоко. 1\1\.ного жил этот край! много жила вообще Европа. Десятки столетий выглядывают из-за каждого обтесанного камня, из-за каждого ограниченного суждения; за плечами европейца виден длинный преемственный ряд величавых лиц, вроде процессии царственных теней в «Макбете» *. Чего и чего не было на Рейне между тем временем, когда Карл Великий на закате своих дней сиживал на известном ахенском стуле *, и тем, когда на том же стуле отдыхала после прогулки женщина с огненными глазами, смуглая креолка - императрица французов? * А прежде? А с тех пор? Седые, почернелые памятники дают Европе слишком аристократическую физиономию, оскорбительную для того, кто не имеет столько блестящих предков и столько великих преданий. Иногда как-то не по себе нашему брату, скифу, середи этих наследственных богатств и завещанных развалин; странно положение чужого в семейной зале, где каждый портрет, каждая вещь дороги потомкам, но чужды ему; он смотрит с любопытством там, где свои вспоминают с любовью; ему надобно рассказать то, что те знают с колыбели. А с другой стороны, разве родина нашей мысли, нашего образования не здесь? разве, привенчивая нас к Европе, Петр I не упрочил нам права наследия? разве мы не взяли их сами, усваивая ее вопросы, ее скорби, е(' страдания вместе с ее нажитым опытом и с ее нажитой мудростью? Мы не с пергаментом в руке являемся доказывать наши права ... да мы их и не доказываем, потому что они неоrьемлемы; завоеванное сознанием законно завоевано, ero не исторгнешь никаким безумием. Былое наше бедно; мы не хотим выдумывать геральдических сказок, у нас мало своих воспоминаний,- что за беда, когда воспоминания Европы, ее былое сделались нашим былым и нашим прошедшим. Да, сверх того, европеец под влиянием своего прошедшего не может от него отделаться. Для него современность - крыша многоэтажного дома, для нас, да для Северной 21
Америки - высокая терраса, фундамент; его чердак - наш re.z-de-chausee 1 • Мы с этого конца начинаем. Как не вспомнить опять: Dich stort nicht im Innern Zu lebendiger Zeit Unni.itzes Erinnern Und vergeЫicher Streit! 2* ... И вот у меня в голове не Кёльн, не его собор, а длинный ряд изб да хрустящий снег ... Мы выезжалп из России зимою снежной, холодной, с коротенькиыи днями и со всеми неудобствами зимнего ухабистого пути, который выдают за дарованную нам природой железную дорогу; небольшой почтовый тракт, по которому мы ехали, соединяет два шоссе и идет частию по Псковской губернии, частию по Лифляндской; этот путь сообщения беден; две соседственные полосы нс пришли через него к одному уровню, и каждая осталась при всех особенностях, как будто между ними тысячи верст. Ни по одной дороге нельзя встретить такую резкую перемену, как переезжая от псковитян к остзейцам. Псковский крестьянин дичее подмосковных; он, кажется, не попал ни правой, ни левой ногой на тот путь, который ведет от патриархальности к гражданскому развитию,- путь, который называют прогрессом, воспитанием, рассказ о котором называют историей. Он живет возле полуразвалившихся бойниц и ничего не знает о них... сомневаюсь, слыхал ли он об осаде Пскова ... События последних полутора веков прошли над его головою, не возбудивши даже любопытства. Поколения через два-три мужичок перестраивает свои бревенчатые избы, бесследно гниющие, стареет в них, передает свой плуг в руки сына, внука, полежит год, два, три на теплой печи, потом незаметно переходит в мерзлую землю; иногда вспомянут его дети или внучата гречневыми блинами в родительскую субботу; при новой ревизии его имя исключат из числа живых, потом и внуки поседеют, и, не будь рекрутской по1 нижний этаж (франц.). 2 В эпоху, исполненную жизни, тебя не тревожат ни тщетные воспоминания, ни бесплодные споры ( не.м.). 22
винности, они бы так же, как предки их, ничего не знали о том, что делается в Питере, в России. А разве жизнь привязанных к земле крестьян во всей Европе не так же проходила и исчезала, изнуренная работой, бесследно и невесело? разве они не вырабатывали материальных условий для исторической жизни других сословий? Оно не совсем так, но если 11 так, то не забудем, что другие-то сословия жили. Когда вы в Генте останавливаетесь перед ратушей, 1<0гда смотрите на этот бефруа 1 , сзывавший так часто своими колоколами граждан, вы понимаете, вы чувствуете, что за муниципальная жизнь кипела тут, и понимаете, что ей были необходимы и этот дом, поражающий величием и поэзией постройки, и эта башня, и эти соборы, и эти рынки с фронтонами, и что даже амбар, где приставали рыбаки, по праву украсился барельефами; такие декорации шли к внутреннему содержанию. Таковы рыцарские замки, эти соколиные гнезда на скалах и горах. Рыцарская жизнь - жизнь вампира вниз, была пышна, страстна, благородна вверх. Но кому вырабатывал жизнь наш мужичок? где у нас память другой жизни? Как жили помещики допетровского времени - кто их знает? для этого надобно рыться в архивах, это вопрос антикварский. Господские домы сгнпли, как избы, и исчезли вместе с памятью строителей, именья переходили из рук в руки, дробились, составлялись случайно, ненужно; помещи1<и пили, ели, спали после обеда, парились, держали дворню и псарню ... Городская жизнь не восходит далее Петра, она вовсе не продолжение прежней; от былого остались только имена. Жизнь современного Новгорода, Владимира, Твери началась с утверждения провинций, с введения коллегиального порядка и определения штата чиновrшков. Если что-нибудь осталось прежнего, так это у купцов, они по праву могут назваться представитеJ1ями городской жизни допетровских времен, и пока они сохранят хоть бледную тень прежних нравов, реформа Петра буд~т оправдана; лучшего обвюштеля старому 1 сторожевая башня (от франц. beffroi). 23
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==