Так же, как Европу, они не любят и современную науку и не токмо не любят, но и не знают ее,- да и зачем же знать то, чего не любишь. Греч и Погодин не бранят науку, потому что они считают себя выше ее; они на нее смотрят, как мы смотрим на азбуку,- несколько с улыбкой, и в этой улыбке видно гордое сознание: «Мы-де знаем, что там написано, нас не проведешь»,- они развили в себе высшие взгляды, перед которыми интересы науки - ребячество. Греч иногда даже защищает науку: отдавать справедливость врагам - свидетельство сердца, полного благородством, откровенностию и прямодушием,- качества, всегда отличавшие греческую историю и «Историю» Н. И. Греча *. Степан Петрович не таков: он хорошего слова о западной науке не скажет; у него есть своя «словенская» наука, неписаная, несуществующая, а словенская. В ее-то пользу он готов выдать за общество фальшивых монетчиков и зажигателей всех последователей презренной писаной науки *. Гнев г. Шевырева какой-то католический; он обучался ему в Италии. Фаддей Венедиктович - это петербургский Сковорода, невский Коцебу*, его наука - практическая мораль; о теории, методе, системе - не надобно и спрашивать; он редко говорит о науке; она слишком безлична, чтобы сердить его; а когда ругнет ее,- то наскоро, имея в виду нравственную цель. Греч и Шепырев - филологи и грамматики; Шевырев - первый профессор елоквенцuu после Тредьяковского *; он читал в Москве публичные лекции о русской словесности *, преимущественно того времени, когда ничего не писали, и его лекции были какою-то детскою песнею, петой чистым soprano, напоминающим папские дисканты в Риме. Греч публично читал в Петербурге поэзию грамматики * и тронул всех, доказывая, как счастлив должен быть тот язык, который так хорошо, как мы, спрягает глаголы. Погодив и Булгарин - историки, но с разных концов: один идет от происхождения Руси до Х века *, дру· гой - от нашего благодатного времени до 1810 r. и даже до Аустерлицкой битвы. Погодин, впрочем, не токмо не участвовал в рюриковскую эпоху, но издавал, 404
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==