ность, но и свой инстинкт, который никогда не обманет того, кто совестливо выработал себе смысл его и кто понятое оставил не в отвлечении, а принял в мозг и кровь. При всем этом можно бы было просто передавать многое, если б просто понимали; но главное препятствие в том, что каждый является с готовыми убеждениями, воспитавши n себе возможность спокойно укладывать в голове самые крутые противоречия; что делать с такими умами? Задача тут изменяется, вопрос становится не педагогический, а патологический. Кто не все исторгнул из груди, не оправданное разумом, тот не свободен и может дойти до того, что отвергнет весь разум. Беранже говорит, что его муза прекапризная *: за малейший кончик галуна начинает беситься и кричать 1 • Его муза права: дело не в сажени и не в вершке галунов, а в галунах вообще. Обернитесь куда хотите, в психичесrюм быту нашем, вы везде найдете эту борьбу сознания с привычкой, мысли с рассказом, логики с преданием, ума с делом, философии с историей. За примерами далеко ходить нечего. Люди испокон века или, по крайней мере, с Троянской войны толкуют о нравственной независимости, о стремлении к ней, о ее достоинстве и прелестях, однако не вкушают этих прелестей, потому что они несравненно более привязаны (хоть и не хвастаются этим) к авторитетам, к внешним велениям, к указаниям, нежели к нравственной свободе. Любовь к нравственной свободе - чисто платоническая, идеальная; по ней вздыхают, о ней говорят в ученых предисловиях и в академичес1шх речах, ей поклоняются пламенные души, но на благородной дистанции. Людям страшна ответственность самобытности; любовь их к нравственной независимости удовлетворяется вечным ожиданием, вечным стремлением, они скромно рвутся, воздержно стремятся к предмету желаний и чувствительно верят, что их же1 Ценсура пропустила: А bas !а livree! <долой ливрею! (франц.)>. (Прим. А. И. Герцена.) 375
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==