хора греческой трагедии; он не вне драмы, а обниl\1ает ее волнами жизни, атмосферой сочувствия, которая оживляет актера; и сцена, с своей стороны,- не чужая зрителю: она переносит его не дальше, как в его собственное сердце. Сцена всегда современна зрителю, она всегда отражает ту сторону жизни, которую хочет видеть партер. Нынче она участвует в трупоразъятии жизненных событий, стремится привести в сознание все проявления жизни человеческой и разбирает их, как мы, судорожной и трепетной рукой - потому, что не видит, как мы, ни выхода, ни всего результата этих исследований. Она делает это, относясь к нам так, как некогда ЭсхилGв «Прометей» относился к внутренней жизни народа афинского* или «Свадьба Фигаро» к внутренней жизни Франции перед революцией *. Мы умеем восхищаться, понимать и «Прометея» и «Свадьбу Фигаро», но мы понимаем, лучше ли, хуже ли - другой вопрос, мы понимаем иначе, нежели рукоплескавшие афиняне, нежели рукоплескавшие парижане 1785 года,- и того тесно жизненного сочленения нет более. Француз XIX века оценит и поймет Бомарше, но «Фигаро» не есть уже необходимость для него с тех пор, как его лицо воплотилось во множество JIИЦ палаты, а граф Альмавива сн:ончался в бедности, от преждевременной дряхлости, обыкновенной спутницы слишком разгульной юности. Самый воздух, окружающий его, не тот; густая, знойная атмосфера, пропитанная негой, сладострастием и тяжелая от предчувствия бури, так очистилась и разъяснилась, от громовых ударов кровавого террора, что чахоточные боятся чрезвычайной изреженности ее. В Германии в одно и то же время были принимаемы громом рукоплесканий Коцебу и Шиллер, потому что в Германии сантиментальность и шписбюргерлихкейт 1 , по странному стечению обстоятельств, были корою, за которою шевелился мощный и здоровый зародыш. Шиллер и Коцебу - полные и достойные представители: один - всего святого, человечественного, возникавшего в эту эпоху, другой - всего грязного и отвратительного, загнивавшего тог,ца 1 обывательщина (от нем. Spiessbйrgerlichkeit). 334
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==