должны потерять свои исключительные притязания и соединиться в одно стройное пониманье истины. К этому примирению, повторяем, стремился Шеллинг и все последователи его; ему-то обширные основания воздвигнул Гегель, остальное доделает время. Язык двух противоположных воззрений еще слишком разен; недостает взаиl\1ного уважения, недостает беспристрастия. Конечно, натуры сильные становятся выше личных мнений или мнении своей партии. Гегель, например, начал в своей истории говорить о бэконовском воззрении и его школе свысока; но мало-помалу, перелистываfl сочинения знаменитых деятелей того времени, вживаясь в них, он воспламеняется, увлекается практическими мыслителями до того, что голос его дрожит от глубокого одушевления, речь становится восторженна, какой-то трепет пробегает по груди, и эти люди ограниченной мысли начинают еыу казаться чуть ли не крестовыми рыцарями, вдохновенно идущими за развернутым знаменем разума! .. И Гегель с горькой улыбкой обращается потом к родному идеализму и говорит: «А в Германии в это время возились с лейбницо-вольфовской философией, с ее определениями, аксиомами., доказательствами» 1 • С. Соколова. 1845. Сентябрь • 1 «Geschichte der Philosophie», Т. III, р. 529. (Прим. А. И. Герцена.)
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==