во всей мощи и красе своего развития! Это - последнее торжественное слово пластического мышления древних; это - рубеж, далее которого эллинский мир не мог идти, остаnаясь самим собою. Осень, 1844. ПИСЬМО ЧЕТDЕРТОЕ ПОСЛЕДНЯЯ ЭПОХА ДPEBHEfi ПАУКИ Воззрение Аrистотеля не достигло такой наукообразной формы, которая бы, находя nce в себе и в методе, постаrшла бы его незаписюю от самого Аристотеля; оно не достиг.по той зрелой самобытности, чтоб совсем оторваться от лица, и, следственно, не могло перейти во всей полноте к его преемникам,- перейти как такое наследие, которое стоило бы только развивать и вести стройно вперед. В науке Аристотеля, как в царстве ученика его, Александра Македонского, единстrзо животворящее, средоточие, к которому все относилось,- не было полной принадлежностью ни науки, ни uарства; им недоставало 1Зсеrо того, что в них привносила гениальность исполина мысли и исполина воли. Возможность империи Александра лежала в современных ему обстоятельствах, но действительность ее была в нем; со смертию его она распалась; последст1Зия ее были верны и обстоятельства~1 и лицу, но царство как органическое целое, как социальная индивидуальность, не могло удержаться. Так же точно учение Платона и его предшественников предоставляло Аристотелю возможность подняться на ту высоту, на котd'рую его возвел его гений; но гениальность - дело личное; нельзя требовать, чтоб каждый перипатетик, например, имел бы такой талант, который поднял бы его на тот пьел.естал. на котором стоял Аристотель, потому что он был гений. Следствием всего этого было формальное, подавторитетное изучение самого Аристотеля, вместо усвоения духа, животворящего его науку. Ученики его тогда только могли бы понять, усвоить себе воззрение Аристотеля, когда бы они так стали на его почве, чтоб 13* 195
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==