• ♦
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
А.И. fEPJJEH (СОЧИН1ЕПИЯ В ДЕВЯТИТОМАХ Под общей редакцией В. П. ВОЛГИНА. Б. П. КОЗЬМИНА, С. А. МАКАШИНА, В. А. ПУТИНЦЕВА, Я. Е. ЭЛЬСБЕРГА ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1966
А.И. IEPJJEB СОЧИИJЕИИЯ ТОМ ВТОРОЙ * ДИЛЕТАНТИ3М В HAYiiE ПИСЬМА ОБ И3УЧЕНИИ IIРИРОДЫ СТ.АТЬИ И ФЕЛЬЕ1'0НЫ 1842-1846 ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1955
' Подготовка текста «Дилетантизма в науке:. и «Писем об изучении природы» л. я. г и нз (5 у р г Примечания 3, в. С м и р н о в о й Примечания и подготовка текста статей и фельетонов М. Я. Б л и н ч е в с к о й
ДИЛЕТАНТ113:М В HAYRE
~IJllllll!lll[[p111111111!1111111J111111!i'''H''''''P''Pli1'''1111111\11111\lll1\ll1lltllllll\i\llll\ 1\lllillllli!l,lil 1I~ СТАТЬЯ ПЕРВАЯ Мы живем на рубеже двух миров: оттого особая тягость, затруднительность жизюI д.r1я ~IыслящIIх людей. Старые убежден11я. все прошедшее :-1иросозерuание потрясены - но они дороги сердuу Ноi3ые убеждения, многообъемлющие и вел I1Iше. не успетI еще пр11нести плода; первые листы. пuчки пророчат могучие uветы, но этих uветов нет, и 01-111 чужды сердuу Мн:)жество людей осталось без прошедших убежде11и1u1 и без настоящих. Другие r-1еханически спут~ли долю того и другого и погрузились в печальные сумерк11. Люди внешние предаются в таком с.1учае ежеднев,10(1 суете; люди созерцательные - страдают: во что б ни стало ищут примирения. потому что с внутренним раздором, без краеугольного камня нравст1Зенно:"11у бытию человек не может жить Между тем всеобщее прII,1ирение в сфере мыш.r~ения провозг.паси"1ось миру нау1<0й И жаждавшие примирения раздвоились*: одни не верят науке, не хотят ею заняться. не хuтят оnследовать почему она так говорит. не хотят идти ее тµудны.,1 путем; «наболевшие души наши,- говорят они,-- требуют утешений, а наука на горячие просьбы о хлебе по,1ает камни. на вопль и стон растерзс1нного cerдua, на егс n:iaч. молящий об участии,- пред,1с1гает холодный разум и общие фор;11улы; в логической неприступности своей она равно не удовлетворяет Юi практических людей, ни мисти1<0в. Она нс1меренно говорит языком неудо.бопонятным.: чтоб 7
за лесом схоластики скрыть сухость основных мыслей - e]le п'а pas d'eпtrai]Jes 1». Другие, совсем напротив, нашли внешнее примирение и отпет всему каким-то незаконным проuессом. усваивая себе букву науки и не касаясь до жипого духа ее. Они до того поверхностны, что им кажется все ужасно легким, на всяv.ий вопрос они знают разрешение: когда слушаешь их, то кажется, что нау1<е больше ничего не осталось делать. У них свой алы<аран, они 1Зерят в него и uитируют места, как последнее доказательство. Эти мухаммедане в науке* чрезпычай110 вредят ее успехам. Генрих IV говарива.1: «Лишь бы пропидение меня защитило от друзей, а с врагами я сам справлюсь»; такие друзья науки, смешиваемые с самой нау1юй. оправдывают нена1Зисть врагов ее,- и наука остается в малом числе избранных. Но, хотя бы она была в одном человеке, она - факт, великое событие не в возможности, а в действительности: отриuать событие нельзя. Такого рода факты ниI<Оrда не совершаются не 13 спое время; время для науки настало, она достигла до истинного поняти51 своего; духу человеческому, искусившемуся на всех ступенях лестниuы самопознания. началя раскрываться истина в стройном наукообраз11ом организме, и притом в живом органи1ме. За будущность науки нечего бояться. Но жаJ1ь по1<0ления, которое, имея, ес.'lи не сопершенное ссвещение д11я, те, наверное, утреннюю зарю,- страдает во. ты.1е 11J1и тешится пустяками, оттого что стоит спиною к востоку. За что изъяты стремящиеся от блага обоих миров: прошедшего, умершего, вызываемого Иi\1И иногда, но являющегося в саване, и настоящего, дпя них не родившегося? Масса;-.1и фиJюсофия теперь принята быть не может. Философия как наука предпо.пагает известную степень развития самомышления, без которого нельзя подняться о ее сфtру. Массам вовсе недоступны бестелесные умозрения: ими принимается имеющее плоть. А для того, чтоб перейти во всеобшее сознание, потеряв свой искусственный язык, и сделаться достоянием площади и семьи, жиrюначальным источником действования и воз1 у нее нет души ( ф_ршщ ). 8
зрения всех и каждог-о,- она слишком юна, она не могла еще иметь такого развития в жизни, ей много дела дома, в сфере абстрактной; кроме философов:мухаммедан, никто не думает, что в науке все совершено. несмотря ни на выработанность формы, ни на полноту развертывающегося в ней содержания, ни на диалектнческую методу, ясную и прозрачную для самой себя. Но если массам недоступна наука, то до них не дошли и страдания душного состояния пустоты и натянутого, беснующегося пиетизма. Массы не вне истины; они знают ее божественным откровением. В несчастном и безотрадном положении находятся люди, попавшие в промежуток между естественною простотою масс и разултой простотою науки. На первый случай да будет позволено нам не разрушать на некоторое время спокойствия и квl!етизма, в котором rючивают формалисты, и ·заняться исключительно врагами современной науки,- их мы понимаем под общим именем дилетантов и романтиков. Формалпсты не страдают, а эти больны,- им жить тошно. Врагов собственно наука в Европе не имеет, разве за исключением каких-нибудь каст, доживающих в бессмыслии свой век, да и те так нелепы, что с HИ:'IHI никто не говорит. Дилетанты вообще ТDЖе друзья науки, nos amis les eппemis 1 , как говорит Бера11же *, но неприятели современноl\lу состоянию се. Все они чувствуют потребность пофилософствовать, но пофилософствовать между прочим, легко и приятно, в изrзестных границах; сюда принадлежат нежные, мечтательные души, оскорбленные положительностью нашего века; они, жаждавшие везде осуществления своих милых, но несбыточных фантазий, не находят их и в науке, спворачиваются от нее и, сосредоточенные в тесных сферах личных упов~ший и надежд, бесплодно выдыхаются в какую-то туманную даль. И, с другой стороны, сюда принадлежат истые поклонники позитивизма, потерявшве дух за подробностями и упорно остающиеся при рассудочных теориях и аналитических трупоразъятиях. Наконец, толпа этого направления составляется из 1 наш.и друзья-враrи ( фра1щ.). 9. '
люп.ей, nышедших из п.етского воз!'аст~ и вообразивших, что наука легка (в их смысле), что стоит захотеть знать - и узнаешь, а между тем наука им не далась. за это они и рассердпJl ись на нее: они не вынеспи с собою ни укрепленных дарований, н11 постоян11ого труда, ни желания чем бы то ни было пожертвовать для истины. Они попробовали плод древа познания и грустно поведали о кислоте и гнилости его, похожие на т1:х добрых людей, которые со слезам11 рассказьшают о nopoI<ax друга,- и им верят добрые люди, потому что они друзья. Возле дилетантов доживают свой век ро~1а11ти1<И. запоздалые представ11тели прошедшего, глубоко скорбяшие об уl'.1ерше~1 мире, rюторый и:.1 казался вечным; они не хотят с новым и;-.1еть дела иначе как с копьем в ру1<е: верные преданию сrед11их веков, они похожи на Дон Кихота и скорбят о г:1убоком падении людей. завернувшись в одежды печали и сетования. Они, r:;:ip.J· чем, готовы признать нау1<у; но для этого тре >уют, чтобы наука признала за абсолютное, что Дульuинея Тобозская - 11ервая красавиuа. Пришло время, в которое до ·1жно без увлечения и предрассулков смотреть на людей; начиflается совер111еннолетие, и потому не одно сладкое должнu выс1<азываться, но и rорыюе. Надобно для того начать речь против дилетантов науки, ч10 они клевещут на нее, и для того, что их жаль; наконец, всего более необходимо говорить о них у нас. Одно из сушественнейших достоинств русского характера - чрезвычайная легкость принимать и усваивать себе плод чужого труда. И не только легко, но и ловко: в этом состоит одна из гуманнейших сторон нашего хара1пера. Но это достоинство вместе с тем и значительный недосrс1ток: мы µепко имее~ спосоnность выдержанного, глубокого труда. Нам понравилось загребать жар чужими рукам1-1; нам показалось, что это в порядке вешей. чтоб Fвpona кро!3ью II потс•м вырабатывала каждую истину и открытие: ей все мучения тяжелой береме~-:ности, трудных родuв, изнурительного кормления грудью,- а дитя нам. Мы проглядели. что ребенок будет у нас - приемыш, что органической связи между нами и им нет ... Все шло хорошо. Но когда мы приблизились к совре_!'iенной нау1{е, ее упорство /О
должно бы:rо удrшить нас. Эта наука везде дома - но то1ько она нигде не дает жатвы. где не посеяна: она до 1жна не то 1ы<0 в каждо;11 при ним аюшем наро.Jе. но в каждой .1ичнос'!'11 прозябнуть и возрасти. На:-.1 хотеJJось бы взять результат, по1u1мать его, как JJOf3ЯT мух, и. раскрывая руку, мы и:111 об.\Jанывае:-.1 себя, др1ая. что абсолютное тут. или с досада{, в11д11м, что рука пуста. Де.10 в то;11, что эта наука сущее гвует ка1< наука, и тогда она и:,,1еет великий результат; а резу,1ыат отде.1ьно вовсе не сушествует: так rо.1ова живого че.10века кипит мысJ1ш,1и, пока шеей прикреплена к туловищу, а без него она - пустая фор:,,1а. Все это до.1жно бы.10 удив11ть и оскорбить наших дилетантов rораздu бо,1ее, неже.1и пностранных, 1160 у нас гораздо менее развито понятие нау1ш 11 путе1u1 ее. Наши д11.1ета1пы с плачем засвидете"1ьствова 1и, что он,, об;11анул11сь в коварной науке Запада, что ее результаты те:-.111ы, сбивчивы, хотя и есть порядочные мысл11, принадлежащие «тако:v1у-то и тако:-.1у-то». Такие речи у нас вредны, пото:-.1у что нет 11е,1епости, обветшалости, которая не выс1<.1зывалась бы наши:щ1 ди"1станта:--ш с уверенностию, приr.одящею в 11зу:"11.1ен11с; а с.1ушающ11е готовы верить оттого, что у нас не уста1юв11л11сь самые общие понятия о науке; есть предвар1пельные истины, которые в Германии, 11апрю1ср, вперед идут, а у нас нет. О них таы уже ншпо не говор11т, а у нас 11шпо еще не говорил о них. На Западе война против современно1u1 11аукн представляет известные элементы духа народного, развившиеся веками и окрепнувш11е в упрямой самобытности; им ВСП$1ТЬ идти не ПОЗВО,1ЯЮТ ВОСПО\\ИНан11я; таковы, например, rтиетисты в Гер:-.1ании, порожденные 01носторонностию протестантиз;\,1а *. Как ни жалко их положение - быть изъятыми из жизни современной, но нельзя отриuать в них особый характер упругости и последовательности, с которой они ведут отчаянаый бой. Наши дилетанты если и пршшмают эти чужеземные 60~1езни, то, не 11:-1ея предшествующ11х фактов, они дивят поверхностностью и неразумием. Им не стыдно отступить, потоыу что они еше не сделали ни одного шага вперед. Они были всегда праздношатающимися в сенях храма науки - у них нет своего дома. И если б они lJ
могли победить восточную лень и в самом деле обратить внимание на науку, они помирились бы с нею. Но тут-то и беда. Мы сердимся на науку в совершенных годах, так, как сердились на грамматику, будучи восьми лет. Трудность, темнота - главное обвинени~; к нему присовокупляются, как к существенному, другие возражения: пиетистические, моральные, патриотические, сантиментальные. Гёте давным-давно сказал: «Когда толкуют о темноте книги, следует спросить, в книге ли темнота, или в голове». Вообще ссылаться вечно на трудность - это что-то неблагопристойное, ленивое и не заслуживающее возражения 1 • Наука не достается без труда - правда; в науке нет другого способа приобретения, как в поте лица; ни порывы, ни фантазии, ни стремление всем сердцем не заменяют труда. Но трудиться не хотят, а утешаются мыслью, что современная наука есть разработка материалов, что надобно нечеловечьи усилия для того, чтоб понять ее, и что с1<0ро упадет с неба или выйдет из-под земли другая, легкая, наука. «Трудность, непонятность!» А почему они знают это? разве вне науки можно знать степень ее трудности? разве наука не имеет формального начала, которое легко именно потому, что оно начало, какая-нибудь неразвитая всеобщность? С другой стороны, они правы, ссылаясь на непониманье, больше правы, нежели думают. Если мы вникнем, почему, при всем желании, стремлении к истине, многим наука не дается, то увидим, что существенная, главная, всеобщая причина одна: все они не понимают науки и не понимают, чего хотят от нее. Скажут: для кого же наука, если люди, ее любящие, стремящиеся к ней, не понимают ее? стало быть, она, как алхимия, существует только для адептов, имеющих ключ к ее иероглифическому языку? Нет; современная наука может быть понятна всякому, 1по имеет живую душу, самоотвержение и подходит к ней просто. В том-то и дело, что все эти господа подходят 1 У нас, пожалуй, есть и еще нелепее обвинение наvки: зачЕ>м она употребляет незнак.одtые слова.- Кому незнакомые??. ( Прим. Л. Н. Гери,ена.) 12
t{ ней замысловато, с «задними мыслями», испытывая ее, делая ei'1 требования и ничем не жертвуя для нее; и она для них остается - хотя бы они были мудры, как змеи,- бессмысленным формализмом, логичес1шм casse-tete 1 , не за1<лючающим в себе никакой сущности. Отречение от личных убеждений значит признание истины; доколе ~оя личность соперничает с нею, она ее ограничивает, она ее гнет, выгибает, подчиняет себе, повинуясь одному своеволию. Сохраняющим личные убеждения дорога не истина, а то, что они называют истиной. Они любят не науку, а именно туманное, неопределенное стрем.пение к ней, в котором раздолье им мечтать и льстить себе. Эти искатели премудрости. каждый по своеi', тропин1<е. так высоко оuенили свой подвиг, так полюбили свою умную личность, что не могут поступиться ею. Было время, когда многое прощалось за одно стремление, за одну любовь к науке; это время миновало; нынче мало одной платонической любви: мы - реалисты; нам надобно, чтоб любовь становилась действием. А что заставляет так упорно держаться личных убеждений? - Эгоизм. Эгоизм ненавидит всеобщее, он отрывает человека от человечества, ставит его в исключительное положение; для него все чуждо, кроме своей личности. Он везде носит с собою свою злокачественную атмосферу, сквозь которую не проникнет светлый луч, не изуродовавшись. С эгоизмом об руку идет гордая надменность; книгу науки развертывают с дерзким легкомыслием. Уважение к истине-начало премудрости. Положение философии в отношении к ее любовникам не лучше положения Пенелопы без Одиссея: ее никто не охраняет - ни формулы, ни фигуры, как математику, ни частоколы, воздвигаемые специальными науками около своих огородов. Чрезвычайная всеобъемлемость философии дает ей вид доступности извне. Чем всеuбъемлемее мысль и чем более она держится во всеобщности, тем легче она для поверхностного разумения, потому что частности содержания не развиты в ней и их не подозревают. Смотря с берега на зеркальную поверхность моря, можно ».ивиться 1 головоломкой ( франц.). 13
робосrи n.rтoRtton: с1101<оl\ствиЕ> вo.i1--t заставляет забывать их глубину и жядность.- они кажутся хрусталем или льдом. Но пловеu знает. можно ли положиться на эту хо10,1ноrть и покой. В философии. кш< в мере, нет ни льда, ни хрусталя: все движется. течет, живет, под каждой точкой одинакая глубина; в ней, как в горниле, расплавляется все твердое, окаменелое. попавшеес;~ в ее безначальный и бесконечный круговорот, и, как в море, поверхность гладка, спокойна, светла, беспредельна и отражает небо. Благодаря этому оптическому обману, дилетанты подходят храбро, без страха истины, без уважения 1< преемственному тµуду человечества, работавшего около трех тысяч лет, чтоб дойти до настоящего развития. I--Ie спрашивают дороги, с1<0льзят с пренебрежением по началу, полагая, что знают его, не спрашивают, что такое наука. что она должна дать, а требуют, чтоб она дала им то, что им вздумается спросить. Темное предчувствие говорит, что философия должна разрешить все. прю,1ирить, успокоить; в силу этого от нее требуют доказательств на свои убеждения, на вся1<ие гипотезы, утешения в неудачах и бог весть, чего не требуют. Строгий. удаленный от пафоса и личностей характер н~у1ш поражает их; они удивлены, обмануты в ожиданиях: их заставляют трудиться там, где они искали отдыха, и трудиться в самом деле. Наука перестает им нравиться; они берут отдельные результаты, не имеющие никакого смысла в той форме, в которой они берут, привязывают их 1< позорному столбу и бичуют в них науку. Заметьте, каждый считает себя состоятельным судьею, потому что каждый уверен в своем уме и в превосходстве его над наукою. хотя бы 011 прочел одно введение. «Нет в мире человека,- говорит один великий мыслитель,- который бы думал, что можно, не учась башмачному мастерству, шить башмаки, хотя у каждого есть нога - мера башмаку. Философия не делит даже этого права»*. Личные убеждения - окончательное, безапелляционное судилище. А они откуда взяты? - от родителей, нянек, школы, от добрых и недобрых людей и от своего посильного ума. «У всякого свой ум,- что за дело, как думают другие». Чтоб сказать это, когда речь идет не о пустых случайно- /4
tтй~ ежеюtеnно~ жизнтt, ~ ь науке, надобно быtь 1111и гением, или безумным. Гениев мало. а сентенuия эта поrзторяется часто. Впрочем, хоть я понимаю возможность гения, предупреждаюшеrо ум современников ( например, Коперник) таким образом, что истина с его стороны в противность обшепр~шятому мнению, но я не знаю ни одного великого человека, который сказал бы, что у всех людей ум сам по себе, а у него сам по себе. Все дело философии и гражданственно~ти - раскрыть во всех головах один ум. На единении умов зиждется все здание человечества; только в низших, мелких и чисто животных желаниях люди распадаются. При этом надобно заметить, что сентенuии такого рода призю1ются только, когда речь идет о философии и эстетике. Объективное значение других наук, даже баш= мачного ремесла, давно признаllо. У всякого своя философия, свой вкус. Добрым ЛЮДЯМ в голову не приХОJ.ИТ, что это значит самым положительным образо:-.1 отрицать философию и эстетику. Ибо что же за существование их, если они зависят и меняются от всякого встречного и поперечного? Причина одна: предмет науки и искусства r1и око не видит, ни зуб неймет. Дух - Протей; он для человека то, что человек понимает под ним и насколько поню1ает; совсем не понимает - его нет, но нет для человека, а не для человечества, не для себя. Юм, с наивностию sui geпeris 1 своего ве1<а, говорит, читая какую-то гипотезу Бюффона: «Удивительно, я почти убежден в достоверности его слов, а он говорит о предметах, которых глаз человеч'!ский не видит». Для Юма, следственно. дух сушествова_л только в своем воплощении; критериум истины для него - нос, уши, глаза и рот. Мудрено ли после этого, что он отриuал каузальность (причинность)? Другие науки гораздо счастливее философии: у них есть предмет, непроницаемый в пространстве и суший во времени. В естествоведении, например, нельзя так играть, как в философии. Природа - uарство видимого закона; она не дает себя насиловать; она представляет улики и возражения, которые отрицать невозможно: 1 своеобразной ( лат.). Jб
их глаз видит, 11 ухо слышит. Занимающиеся безуслов~rо покоряются, личность подавлена и является только в гипотезах, обыкновенно не идущих к делу. В этом отношении материалисты стоят выше 11 могут служить примероы мечтателям-дилетантам: матер11ал11сты поняли дух в природе и толы<а как природу - но перед объекп11зностыо ее, нес~10тря на то, что в ней нет ист11нного примирения. CKJlOIIИJlИCb; оттого между ими ЯВЛЯ· лись такие мощные J1юди, как Бюффон, Кю1Зье, Лаплас и др. Какую теорию ни бросит, каким личньш убеждение"'~ нн пожертвует хи~1и1<.- если опыт покажет другое, ему не придет в голову, что uпнк ошибочно действует, что селитряная кислота - нелепость. А между тем опыт - беднейшее средство познания. Он покоряется физичес1<ому факту; фактам духа и разума ни1по не считает себя обязанным покориться; не дают себе труда уразуметь их, не пр11знают фактами. К философ11и приступают с своей маленькой философией; в этой маленькой. домашней, ручной философии удовлетворены все мечты, все прихоти эгоистического воображении. Ка1< же не рассердиться. когда в философи11-нау1<е все эти мечты бледнеют перед разумным реализмом ее! Личность исчезает в uарстве идеи в то Еремя, как жажда насладиться, упиться себялюбием заставляет искать везде себя и себя как единичного, как этого. В науке дилетанты находят одно всеобщее - разум, мысль, по превосходству всеобщее; наука перешагнула за индивидуальности, за случа11ные и временные личности: она далеко оставила их за собою. так что они незаметны из нее. В нау1<е uарство совершеннолетия и свободы: слабые люди. предчувствуя эту свободу, трепещут; они боятся ступить без пестуна, без внешнего веления: Р науке некому оuенить i1x подвига, похвалить, наградить; им кажется это ужасной пустотою, голова кружится, и они удаляются Распадаясь с ~:аукай. они начинают ссылап,ся на темное чувство свое. которое хоть и никогда не приходит в ясность. но не может ошибиться. Чувство индивилуалыю: я чувствую - другой НЕ:т, оба правы; доказательств не нужно. да они и невозможны; если б была искра любви к истине в самом деле, рr.зумеется, ее не решились бы Jб
·провести под каудинские фуркулы чувств, фантазий· и .капризов*. Не сердце, а разум - судья истины. А разуму кто судья? - Он сам. Это одна из непреодолимейших трудностей для дилетантов; оттого они, приступая к науке, и ищут вне науки аршина, на который мерить ее; сюда принадлежит известное нелепое правило: .прежде, нежели начать мыслить, исследовать орудия мышления каким-то внешним анализом. При первом шаге дилетанты предъявляют допросные пункты, труднейшие вопросы науки хотят вперед .узнать, чтоб иметь залог, что такое дух, абсолютное ... да так, чтоб определение было коротко и ясно, то есть дайте содержание всей науки в нескольких сентенциях,- это была бы легкая наука! Что сказали бы о том человеке, который, собираясь заняться математикой, потребовал'бы вперед ясного изложения дифферендирования и интегрирования, и притом на его собственном языке? В специальных науках редко услышите такие вопросы: страх показаться невеждой держит в узде. В философии дело другое: тут никто не женируется! 1 Предметы все знакомые - ум, разум, идея и проч. У всякого есть палата ума, разума и не одна, а много идей. Я еще здесь предположил темную наСJJышку о результатах философии, хотя и нельзя угадать, что именно допрашивающие разумеют под абсолютным, духом и проч.; но более отважные дилетанты идут дальше; они делают вопросы, на которые решительно нечего сказать, потому что вопрос заключает в себе нелепость. Для того, чтоб сделать дельный вопрос, надобно непременно быть сколько-нибудь знакому с предметом, надобно обладать своего рода предугадывающею проницательностию. Между тем, когда наука молчит из снисхождения или старается вместо ответа показать невозможность требования, ее обвиняют в несостоятельности и в употреблении уловок. Приведу для примера один вопрос, разным образом, по чрезвычайно часто предлагаемый дилетантами: «Как безвидное внутреннее превратилось в видимое, внешнее и что оно было прежде существования внешнего?» 1 не стесняется ( от франц. se gener). 2 А. И. Герцеu, rn. 2 17
Наука потому не обязана на это отвечать, что она и не говорила, что дв;:~ момента, существующие как внутреннее и внешнее, можно разъять так, чтоб один мо" мент имел действительность без другого. В абстракции, разумеется, мы можем отделить причину от действия, силу от проявления, субстанцию от наружного. Но им не того хочется: им хочется освободить сущность, внутреннее - так, чтоб можно было посмотреть на него; они хотят какого-то предметного существования его, забывая, что предметное существование внутреннего -есть именно внешнее; внутреннее, не имеющее внеш .. него, просто - безразличное ничто. Nichts ist drinnen, nichts ist draussen, Denn was innen, das ist aussen *. (Ooethe) ~ Словом, внешнее есть обнаруженное внутреннее, и внутреннее потому внутреннее, что имеет свое внешнее. Внутреннее без внешнего - какая-то дурная возможность, потому что нет ему проявления; внешнее без вну" треннего - бессмысленная форма, не имеющая содержания. Таким объяснением дилетанты недовольны: у них кроется мысль, что во внутреннем спрятана тайна, которая разуму непостижима, а между тем вся сущность его в том только и состоит, чтоб обнаружиться, и для чего, для кого была бы эта тайная тайна? Бесконечное, безначальное отношение двух моментов, друг друга определяющих, друг в друга утягивающих, так сказать, составляют жизнь истины; в этих вечных переливах, в этом вечном движении, в которое увлечено все сущее, живет истина: это ее вдыхание и выдыхание, ее систола и диастола. Но истина жива, как все органически живое, только как целостность; при разъятии на части душа ее отлетает, и остаются мертвые абстракции с запахом трупа. Но живое движение, это всемирное диалектическое биение пульса, находит чрезвычайное сопротивление со стороны дилетантов. Они не могут до" пустить, чтоб порядочная истина, не сделавшись неле" 1 Ничто не внутри, ничто не вовне, ибо то, что внутри, есть н вовне. Гёте (не.1,~.). 18
пастью, могла перейти в противоположное. Разумеется, что вне науки нельзя передать ясно и отчетливо необходимость вечного, неуловимого перехода внутреннего во внешнее, так что наружное есть внутреннее, а внутреннее - наружное. Но причина, почему именно такие выводы философии возмущают, очевидна. Рассудочные теории приучили людей до такой степени к анатомическому способу, что только неподвижное, мертвое, то есть неистинное, они считают за истину, заставляют мысль оледениться, застыть в каком-нибудь одностороннеы определении, полагая, что в этом омертвелом состоянии легче разобрать ее. Встарь учились физиологии в анатомическом театре: оттого наука о жизни так далеко отстоит от науки о трупе. Как только взят один момент, невидимая сила влечет в противоположный; это первое жизненное сотрясение мысли: субстанция влечет к проявлению, бесконечное - к конечному; они так необходимы друг другу, как полюсы магнита. Но недоверчивые и осторожные пытатели хотят разделить полюсы; без полюсов магнита нет; как только они вонзают скальпель, требуя того или другого,- делается разъятие нераздельного, и остаются две мертвые абстракции, кровь застывает, движение остановлено. Да пусть бы знали, что то или другое отдельно - абстракции, так, как математик, отвлекая линию от площади и площадь от тела, знает, что реально одно тело, а линия и площадь-абстракции 1 • Нет, эти люди, не понимающие объективности разума, отрицающие ее, именно тут требуют незаконной объективности, действительности своим отвлеченностям. Здесь время напомнить третье условие понимания 1 Вообще, математика, несмотря на то, что предмет ее по превосходству мертв и формален, отделилась от сухого то или другое. Что такое дифференциал? - Бесконечно малая величина; стало быть, или он имеет величину, и в таком случае это величина конечная, или не имеет никакой величины, в таком случае он нуль. Но Лейбниц и Ньютон постигли шире и приняли сосуществование бытия и небытия, начальное движение возникновения, перелив от ничего к чему-нибудь. Результаты теории бесконечно малых известны. Далее, математика не испугалась ни отрицательных величин, ни несоизмеримости, ни бесконечно великого, ни мнимых корней. А, разумеется, все это падает в прах перед узеньким, рассудочным «то или другое». (Прим. А. И. Герцен.а.) 2* 19
науки, о котором было сказано,- живую душу. Только живой душой понимаются живые истины; у нее нет ни пустого внутри формализма, на который она растягивает истину, как на прокрустовом ложе, ни твердых застылых мыслей, от которых отступить не может. Эти застылые мысли составляют массу аксиом и теорем, которая вперед идет, когда приступают к философии; с их помощию составляются готовые понятия, определения, бог весть на чем основанные, без всякой связи между собою. Начать знание надобно с того, чтоб забыть все эти сбrшчивые, неверные понятия; они вводят в обман: известным полагается именно то, что неизвестно; надобно смерти и уничтожению предоставить мертвых, отказаться от всех неподвижных привидений. Живая душа имеет симпатию к живому, какое-то ясновидение облегчает ей путь, она трепещет, вступая в область, родную ей, и скоро знакомится с нею. :Конечно, наука не имеет таких торжественных пропилей, как религия. Путь достижения к науке идет, повидимому, бесплодной степью; это отталкивает некоторых. Потери видны, приобретений нет; поднимаемся в какую-то изреженную среду, в какой-то мир бесплодных абстракций, важная торжественность кажется суровою холодностью; с каждым шагом уносишься более и более в это воздушное море; становится страшно просторно, тяжело дышать и безотрадно, берега отдаляются, исчезают. с ними исчезают все образы, навеянные мечтами, с которыми сжилось сердце; ужас объемлет душу: Lasciate ogni speranza voi ch'entrate! 1 * Где бросить якорь? Все разрежается, теряет твердость, улетучивается. Но вскоре раздается громкий голос, говорящий, подобно Юлию Цезарю: «Чего боишься? ты меня везешь!» * Этот Цезарь - бесконечный дух, живущий в груди человека; n ту минуту, как отчаяние готово вступить в права свои, он встрепенулся; дух найдется в этом мире: это его родина, та, к которой он стремился и звуками, и статуями, и песнопениями, по которой страдал, это Jenseits 2 , к которому он рвался из тесной груди; еще шаг - и мир 1 Оставьте всякую надежду, вы, сюда входящие! ( итал.). 2 потусторонний мир ( нелt.}. 20
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==