Кистера в Москве; он очень хорош - пейте! Вам долго не придется пить такого рома; там продают кизлярку с мадерой за ром ... На воде же не мешает». Я выпил, повернулся лицом к воде и оперся на загородку. «Долго не придется»,- повторил я, и неопределенные чувства, тяготившие грудь, вдруг стали проясняться; грусть острая, жгучая развивалась и захватывала душу. Я пристально смотрел на гладкую, лоснящуюся поверхность Оки. Московский берег отодвигался далее и далее; глубь, вода, пространство, препятствия меня отделяли более и более ... А тот берег - чуждый, неприязненный - из темносиней полосы превращался в поля, деревни становились ближе и ближе ... На московском берегу у меня все: впалые щеки старца, по которым недавно катилась слеза* ... и другие слезы ... О боже! .. А на том берегу ничего для меня, ни желания ступить на него, ни воли не ступать. Слезы полились из глаз, это бывает редко со мною, и я опять твердил: «Долго, долго ...» Ярче я никогда не чувствовал разлуки. Тихое, спокойное движение по воде само собою наводит грусть; река была каким-то олицетворением препятствий и их возрастания, рубежей и их непреодолимости, семи тяжелых замков, которыми запирается все милое. Потом прошедшее осенило меня как бы в утешение, и грустная, но вспрянувшая душа придавала ему чудное изящество: образ друга, окруженный светом заходящего солнца на горах, образ девы-утешительницы*, окруженный полумраком среди надгробных памятников кладбища, слетели с неба. Когда они были близко, когда я мог осязать их, они были еще люди; разлука придала им идеальную невещественность; они мне казались тогда светлыми видениями ... И я был даже счастлив в эти минуты тяжкой грусти ... Паром стукнулся и остановился. Офицер хотел перескочить на берег, прежде нежели положили доску, и по колени увяз в грязи. - Может ли что-нибудь быть ужаснее! - кричал он, бесясь от досады.- Юрка, Юрка! - Может,- отвечал я. Но ему было не до моих возражений. А что? - спросите вы. 78
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==