лась, по боку ее. Я точно герой наших народных сказок, которые я, бывало, переводил вам, ходил по всем распутьям и кричал: «Есть ли в поле жив человек?» Но жив человек не откликался... мое несчастье! .. А один в поле не ратник ... Я и ушел с поля и пришел к вам в гости. - Рано, рано сдался,- заметил старик, качая головой.- Что я могу рассказывать о себе? Моя жизнь иде:г тихонько. Оставивши ваш дом, я жил в Швеции, потом уехал с одним англичанином в Лондон, года два учил его детей; но мой образ мысле~ так расхо• дился с мнениями почтенного лорда, что я оставил его. Мне захотелось домой, и я прямо оттуда приехал в Же• неву; в )Кеневе я не нашел никого, кроме мальчика, сестрина сына. Думал, думал, что начать под конец жизни,- а тут открылось место учителя в здешней щколе, я принял его и чрезвычайно доволен моими занятиями. Нельзя, да и не нужно всем выступать на первый план; делай каждый свое в своем кругу, дело везде найдется, а после работы спокойно заснешь, когда придет время последнего отдыха. Наша жажда видных и громких обществею!ых положений показы• вает великое несовершеннолетие наше, отчасти неува- жение к самому себе, которые приводят человека в за• висимость от внешней обстановки. Поверь, Вольдемар, что это так. В этом тоне разговор наш продолжался с час. Тронутый свиданьем, я был чрезвычайно восприимчив, чрезвычайно хорошо настроен; мне были доступны все юные, полузабытые мечты. Я смотрел на лицо Жозефа, совершенно спокойное, безмятежное, и мне стало тяжело за себя, меня давило мое совершеннолетие, и как он был хорош! Старость имеет свою красоту, разливающую не страсти, не порывы, но умиряющую, успокаивающую; остатки седых волос его колыхались от вечернего ветра; глаза, одушевленные встречею, го• рели кротко; юно, счастливо я смотрел на него и вспомнил католических монахов первых веков, так, как их представляли маэстры итальянской школы. И те были юны, думал я, с сединами своими и он юн, а я стар; зачем же я узнал так много, чего они не знали?, 281
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==