трепета'fь, и не от страха; его взгляд так нежен, так кроток, кроток, как его голос ... Мне так жаль его было; кажется, если б я послушалась моего сердца, я бы сказала ему, что люблю его, поцеловала бы для того, чтоб утешить. Он был бы счастлив ... Да, он любит меня; я это вижу, я сама люблю его. Какая разница между ним и всеми, кого я видала! Как он благороден, нежен! Он мне рассказывал о своих родителях: как он их любит! Зачем он мне сказал: «Будь моей Алиной!», у меня есть свое имя, оно хорошо; я его люблю, я могу быть его, оставаясь собою ... Достойна ли я любви его? Мне кажется, что не могу так сильно любить! Опять эта черная мысль, вечно терзающая меня ...» - Прощайте,- сказала Любонька,- да перестаньте же так бояться письма; я ничего не боюсь, я знаю их. Она пожала ему руку так дружески, так симпатично п скрылась за деревьями. Круциферский остался. Они долго говорили. Круциферский был больше счастлив, нежели вчера несчастлив. Он вспоминал каждое слово се, носился мечтами бог знает где, и один образ переплетался со всеми. Везде она, она... Но мечтам его положил предел казачок Алексея Абрамовича, пришедший звать его к нему. Утром в такое время его н·и разу не требовал Негров. - Что? - спросил его Круциферский с видом человека, которому на голову вылили ушат холодной воды. - Да то-с, что к .барину пожалуйте,- отвечал казачок ДОВОЛЬНО грубо. Видно было, что история письма проникла в переднюю. - Сейчас,- сказал Круциферский, полумертвый от страха и стыда. Чего было бояться ему? Кажется, не было никакого сомнения, что Любонька его любит: чего ему еще? Однако он был ни жив ни мертв от страха, да и был ни жив ни мертв от стыда; он никак не мог сообразить, что роль Глафиры Львовны вовсе не лучше его роли. Он не мог себе представить, как встретится с нею. Известное дело, что совершались преступления для поправки неловкости ... 169
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==