Глафира Львовна встала, подошла к мужу, обняла его и сказала голосом трагической актрисы: - Алексис, дай слово, что ты :исполнишь мою просьбу! Алексис начал удивляться. - Посмотрим, посмотрим,- отвечал он. - Нет, Алексис, поклянись исполнить мою просьбу могилой твоей матери. Он вынул чубук изо рта и посмотрел на нее с изуылением. - Глашенька, я не люблю таких дальних обходов; я солдат: что могу - сделаю, только скажи мне просто. Она спрятала лицо на его груди и пропищала в слезах: - Я все знаю, Алексис, и прощаю тебя. Я знаю, у тебя есть дочь, дочь преступной любви ... я понимаю неопытность, пылкость юности (Любоньке было три года! ..). Алексис, она твоя, я ее видела: у ней твой нос, твой затылок ... О, я ее люблю! Пусть она будет моей дочерью, позволь мне взять ее, воспитать ... и дай мне слово, что не будешь мстить, преследовать тех, от кого я узнала. Друг мой, я обожаю твою дочь; позволь же, не отринь моей просьбы! - И слезы текли обильным ручьем по тармаламе халата. Его превосходительство растерялся и сконфузился до высочайшей степени, и прежде нежели успел прийти в себя, жена вынудила его дать позволение и поклясться могилой матери, прахом отца, счастьем их будущих детей, именем их любви, что не возьмет назад своего позволения и не будет доискиваться, как она узнала. Разжалованная в дворовые, малютка снова была произведена в барышни, и кроватка опять переехала в бельэтаж. Любоньку, которую сначала отучили отца звать отцом, начали отучать теперь звать мать - матерью, хотели ее вырастить в мысли, что Дуня - ее кормилица. Глафира Львовна сама купила в магазине на Кузнецком Мосту детское платье, разодела Любоньку, как куклу, потом прижала ее к сердцу и заплакала. «Сиротка,- говорила она ей, у тебя нет папаши, нет мамаши, я тебе буду все ... 132
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==