- Помилуйте! - возразил мой отец.- Да с самого начала у них непримиримая вражда. Дипломат иронически улыбнулся и, помолчав, сказал: - Я собирался ехать в Париж года два тому назад, но я хотел видеть Париж Лудовика Великого и великого Аруэта *, а не орду гуннов, неистовствующих на обломках его слг.вы. Можно ли было ожидать, чтоб буйная шайка дема;-оrов имела такой vспех? О, если б НекI<ер в свое время принял иные мерьi, если б Лудовик XVI послушался не ангельского сердца своего, а преданных ему людей, которых предки столетия процветали под лилиями*, нам не нужно бы бы"10 теперь подниl\,lаться n крестовый поход! Но наш Готфред скоро образумит их *, в этом я не сомневаюсь, да и сами французы ему помогут; Франция не заключена в Париже. Князь был ужасно доволен его словами. Но кто не знает откровенности германских воинов, да и воинов вообще? Их разрубленные лица, их простреленные груди дают им право говорить то, о чем мы имеем право молчать. По несчастию, за князем стоял, опершись на саблю, один из седых полковников; в наружности было видно, что он жизнь провел с десяти лет на биваках и в лагерях, что он хорошо помнит старого Фрица *, черты его выражали гордое мужество и безусловную честность. Он внимательно слушал слова дипломата и наконец сказал: - Да неужели вы, не шутя, верите до сих пор, что французы нас приймут с распростертыми объятиями, когда всякий день показывает нам, какой свирепо народный характер принимает эта война, когда поселяне жгут свой хлеб и свои дома для того, чтоб затруднить нас? Признаюсь, я не думаю, чтоб нам скоро пришлось обращать Париж на путь истинный, особенно ежели будем стоять на одном месте. - Полковник не в духе,- возразил дипломат и взглянул на него так, что мне показалос,-1 что он придавил его ногой.- Но, я полагаю, вы знаете, лучше меня, что осенью, в грязь невозможно идти в~еред. В полководце не благородная запальчивость, а благоразумие дорого; вспомните Фабия Кунктатора. 104
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==